Узник оторвал перо от бумаги и прислонился к стене. Он сделал это крайне осторожно, опасаясь, что мучительная боль повторится. Рядом на столике остались нетронутыми стакан с водой и большая глиняная миска с каким-то месивом. Он закрыл глаза и вспомнил, как всего несколько дней назад шел к своему дому, не догадываясь о том, что его ожидает…
Арман де Перигор обернулся и посмотрел на лионский собор, из которого только что вышел. Он замер метрах в тридцати от фасада и не торопился углубляться в улочку, потому что из узкой улочки он не смог бы охватить взглядом это величественное строение. Всякий раз, покидая собор, он останавливался, как сейчас, на этом месте. И всякий раз это зрелище приводило его в восторг. Изящные линии и строгие башни взметнулись в небо в стремлении соединиться с ним. Перигор не сомневался в том, что это здание — Божий дар.
Арман не считал себя ни лучше, ни хуже других, но все же верил, что его жизнь проходит путем, более близким к Творцу, чем пути всех остальных. Он усваивал посылаемые ему уроки и следовал тропой, которую проложил для него Господь. Арман видел Его руку во всем и поэтому смиренно сносил все гримасы и ужимки судьбы. Он понимал, что Господь не всегда говорит прямо и что Его промысел далеко выходит за возможности людского понимания. Поэтому принимал то, что пожар, в 1150 году уничтоживший предыдущий собор, мог произойти по Его воле, чтобы дать возможность возвести новый храм. Точно так же он допускал, что Ему было угодно и полное исчезновение ордена Храма, которому он когда-то посвятил свою жизнь.
Арман де Перигор считал себя рыцарем-тамплиером, хотя официально таковым не являлся. Это позволило ему остаться на свободе и сохранило ему жизнь, в чем он усматривал Его волю. Когда семь лет назад, в ту зловещую пятницу, клевета и тщеславие поглотили орден навеки, он носил звание оруженосца.
Он вступил в Храм сержантом, когда ему исполнилось восемнадцать, а полтора года спустя он уже получил новый чин.
Его крестный, Жан де Пуатье, один из лучших друзей его отца, приходился племянником Тибо Годену, предшественнику Жака де Моле, последнего Великого магистра ордена. Став частью ордена, Арман всецело посвятил себя исполнению приказов старших по званию и усердно усваивал наставления, которые ему следовало воплощать в жизнь. Так, через три года после того, как его сделали оруженосцем, крестный с гордостью объявил Арману, что скоро его примут в рыцари ордена.
Шел 1307 год. Арману де Перигору вскоре должно было исполниться двадцать три года. Церемония посвящения, во время которой ему и двум другим кандидатам предстояло получить помазание, была назначена на ночь понедельника, 16 октября. Юный кандидат в рыцари без устали повторял этапы обряда, которые ему подробно описал крестный. Но его ожидали и другие испытания, о которых ему ничего не было известно, поскольку определенные моменты тайной церемонии могли быть известны лишь узкому кругу посвященных. К ним он мог подготовиться только мысленно, и Арман не находил себе места, пытаясь представить себе, что принесет ему эта ночь, которой он одновременно жаждал и боялся.
— Не волнуйся ты так, — увещевал его Жан де Пуатье, которого забавляла тревога крестника. — Все мы через это прошли, и ничего, живы. Тебе всего лишь придется делать то, что тебе скажут и отдаться церемонии с открытой душой и чистым сердцем.
Провести церемонию предстояло магистру тамплиеров этой части Франции. Для этого была избрана церковь тамплиеров в Лионе. Арман прекрасно знал ее, ведь она находилась в его родном городе. Ему часто приходилось бывать там как при исполнении своих обязанностей оруженосца, так и в поиске уединения под ее сводами. Юноше нравилось ее простое убранство, неизменно вселявшее в его душу покой и безмятежность. Казалось, эти своды и удивительный восьмиугольный неф делятся с ним непостижимыми таинствами.
Для юного Армана церковь тамплиеров в Лионе воплощала надежность и основательность, которые, по его мнению, и должны были управлять его жизнью. Что касается собора, то он порождал в его душе прямо противоположные чувства. Здесь его мысли улетали на крыльях фантазии, а сердце отдавалось созерцанию удивительного творения рук человеческих.
