Делала страстным наслаждением даже дыхание;
Все, что видно и слышно, было соткано одним обаянием.
Жизнь на земле очарованной стала
Штормом сладости, света и песни,
Пиром цвета, экстаза,
Гимном лучей, литанией криков:
Напряжение хорала священного пения
И качавшегося кадила деревьев
Жертвенный аромат наполняли часы.
Ашока горела во всполохах красных огня,
Чистый, как незамутненное желанием дыхание,
Белый жасмин преследовал воздух влюбленный,
Бледное цветение манго питало голос текучий
Суматохи безумной любви, и коричневая пчела
Бормотала в душистой сердцевине медовых бутонов.
Солнечный свет был великого бога золотою улыбкой.
Вся Природа была фестивалем прекрасного.
В этот момент богов знаменательный,
Отвечая земному томлению и крику ее о блаженстве,
Из иных стран величие пришло.
Молчание в шуме созданий земли
Неизменно обнаруживало тайное Слово,
Мощнейший напор заполнил глину забывчивую:
Лампа была зажжена, святой образ создан.
Связующий луч коснулся земли
Мостом над пропастью меж умом человека и Бога;
Его яркость присоединила нашу скоротечность к Неведомому.
Дух, сознающий свой небесный источник,
Переводящий небо в человеческую форму,
Спустился в земную несовершенную плоть,
Но не рыдал, пав в смертность,
А спокойно смотрел на все глазами широкими.
Она вернулась из трансцендентальных равнин
И смертного дыхания вновь несет ношу,
Она, что издревле билась с нашей болью и тьмой,
За свою незаконченную божественную задачу снова берется:
Пережив смерть и годы эпох,
Еще раз своим бездонным сердцем она встретила Время.
Здесь вновь возрожденная, вновь обнаруженная,
Древняя близость, завуалированная земным внешним обликом,
Тайный контакт, разорванный во Времени,
Единокровность земли и небес,
Между человеческой частью, трудящейся здесь,
И безграничной Силой, еще не рожденной.
Еще раз мистическая глубина начинает попытку,
В космической игре сделала отважную ставку.
Ибо с тех пор, как на этом слепом и кружащемся шаре
Плазма земли впервые дрожала, освещенная разумом,
И жизнь пробила материальную корку,
Тревожа Несознание потребностью чувствовать,
С тех пор, как в тишине Бесконечности пробуждалося слово,
Мудрость Матери трудится в груди у Природы,
Чтобы лить восторг на сердце труда и нужды
И спотыкающиеся силы жизни совершенством поддерживать;
Навязывая чувствительность неба тусклой пучине,
Заставляя осознавать своего Бога немую Материю.
Хотя наш падший разум забывает подниматься,
Хотя противится и разрушается наша плоть человеческая,
Она хранит свою волю, что надеется обожествить глину;
Неудача не может сломить, поражение — одержать верх;
Время не может ее утомить, Пустота — подчинить,
Эпохи страсть ее не уменьшили;
Она не допускает победы Смерти иль Рока.
Всегда она побуждает душу к новой попытке;
Всегда ее бесконечность магическая
Принуждает животные инертные элементы стремиться;
Как тот, кто должен растратить всю бесконечность,
Она силы Вечного семя бросает
В полуживую плоть разрушающуюся,
Ростки восторга небес в страстную трясину сердца сажает,
Вливает поиски божества в нагую животную форму,
Под маской смерти прячет бессмертие.
Вновь та Воля земную оболочку надела.
Разум, уполномоченный Правдой на незыблемом троне,
Для видения и интерпретирующего акта был сформирован
И были суверенно спроектированы инструменты,
Чтобы божество выразить в знаках земных.
Очерченное прессом этого нисхождения нового
Ваялось более прекрасное тело, чем земля знала раньше.
Еще только пророчество, только намек,
Пылающая радуга очаровательного, незримого целого,
Дитя в небо смертной жизни вошло,
Светлое, как золоторогий месяц растущий,
Возвращающийся в вечерние сумерки.
Вначале, мерцая, как идея неясная,
Пассивно она лежала, спрятанная во сне бессловесном,
Вовлеченная и утопленная в гигантском трансе Материи,
Младенческое сердце мирового плана, скрытого в глубокой пещере,
В колыбели божественного несознания качалась,
Вселенским экстазом солнц убаюканная.
Некая Сила, посланная в полупроснувшуюся плоть,
Вскармливала трансцендентального рождения бессловесное славное семя
Для которого это яркое вместилище было сделано.
Но скоро связь души и формы стала уверенной;
Смутная пещера заполнилась медленным сознательным светом,
Семя выросло в деликатный дивный бутон,
Который затем великим небесным цветком распустился.
В то же время она казалась основателем более могущественной расы.
Дитя, внутренне помнящее свой дальний дом,
Достигло странного и ненадежного глобуса
И жило, в светлой келье своего духа хранимое,
Среди людей одинокая в своем божественном роде.
Даже в ее детских движениях можно было почувствовать
Близость света, от земли пока что хранимого,
Чувства, которыми только вечность может владеть,
Естественные и родные богам мысли.
Словно не нуждаясь ни в чем, кроме своего полета восторженного,
Ее природа жила в разреженном воздухе,
Словно странная птица с широкой, ярко раскрашенной грудью,
Что живет на тайной ветке фруктовой,
Затерянной в изумрудной славе лесов,
Или что летит над божественными, недостижимыми вершинами.
Гармонично она отпечатала на земле небо.
Чередой быстрого ритма восторга полнейшего,
Напевая себе, ее дни проходили;
