Тяжелый барьер незрячего зрения,
Она прокладывала силой свой путь через тело к душе.
Опасную пограничную линию она миновала,
Где в подсознательные сумерки Жизнь погружается
Или пробивается из Материи в хаос разума;
Рои элементарных существ
И трепещущие формы смутной мысли полутелесной,
И незрелые начала несдержанной силы.
Трудная узость сперва там была,
Пресс переменчивых сил и желаний дрейфующих;
Ибо все было там, но ничего на своем не было месте.
Иногда проход обнаруживался, дверь взламывалась;
Она пересекала пространства тайной себя
И ступала в проходах внутреннего Времени.
Наконец, она прорвалась в форму вещей,
Начало конечного, мир чувства:
Но еще было все смешано, ничто себя еще не нашло.
Души не было здесь, лишь крики жизни.
Спертый и шумный воздух ее окружал.
Орда звуков смысл игнорировала,
Диссонирующее столкновения криков и противоположных призывов;
Толпы видений прорывались сквозь зрение,
Толкающаяся последовательность без согласия, смысла,
Ощущения протискивались сквозь стиснутое и обремененное сердце,
Каждое шло упорно своей непоследовательной отдельной дорогой,
Ни о чем ни заботясь, кроме своего эго спешки.
Сборище без ключа общей воли,
Мысль смотрела на мысль и тащила натянутый мозг,
Словно чтобы сдернуть резон с его места
И его труп сбросить в канаву на обочине жизни;
Так мог лежать в грязи Природы забытым
Оставленный убитый души часовой.
Так сила жизни могла стряхнуть с себя правление разума,
Природа отвергает правительство духа,
И элементарные энергии голые
Делают из чувства безграничной радости славу,
Великолепие экстатичной анархии,
Пир могучий и абсолютного блаженства безумие.
Это был инстинкт чувства, лишенный души,
Или как когда душа спит спрятанная, лишенная силы,
Но сейчас витальное божество внутри просыпается
И поднимает касанием Небесного жизнь.
Но как придет слава и пламя,
Если разум сброшен в пучину?
Ибо тело не имеет света без разума,
Восторга духовного чувства, радости жизни;
Все подсознательным, темным становится,
Несознание ставит свою печать на страницу Природы,
Либо же беспорядок безумный кружит в мозгу,
Несясь по опустошенным дорогам природы,
Хаос беспорядочных импульсов,
В который не может проникнуть ни свет, ни радость, ни мир.
Это состояние ей сейчас угрожало, его выталкивала она из себя.
Словно по нескончаемой ухабистой улице
Кто-то правит среди топающих, торопящихся толп,
Так и она без освобождения час за часом ступала,
Удерживая своей волей от себя свору бесчувственную;
Из-под ужасного пресса она свою волю вытаскивала
И укрепляла свою мысль на спасительном Имени;
Затем все стало неподвижно и пусто; она была свободна.
Просторное избавление пришло, широкое пространство спокойное.
Она двигалась сквозь пустое спокойствие
Нагого Света из незримого солнца,
Сквозь пустоту, что бестелесным счастьем была,
Блаженным вакуумом безымянного мира[49].
Но вот приблизился фронт более могучей опасности:
Пресс телесного разума, Несознания выводок,
Бесцельной мысли и воли лег ее.
Приближаясь, показалась голова гигантская Жизни,
Неуправляемой разумом или душой, обширной и подсознательной.
Эта Жизнь вкладывала в один импульс всю силу,
Делала свою силу мощью опасных морей.
В неподвижность ее молчащей себя,
В белизну размышления Пространства,
Наводнение, стремнина скорости Жизни,
Ворвалось, словно плетями ветров толпы волн гонимые,
Мчащиеся по бледному песку летнего пляжа;
Они топили те берега, гора вздыбленных волн.
Огромен был ее страстный голос обширный.
Он кричал внимавшему духу Савитри,
Требуя, чтобы Бог подчинился Силе, от цепи свободной.
Глухая сила, зовущая к состоянию немоты,
Тысяча голосов в молчаливой Обширности,
Жизнь требовала поддержки сердца для своей хватки в радости,
Согласия Свидетеля-души для своей нужды действовать,
Печати нейтрального существа Савитри для своего вожделения мощи.
В широту ее наблюдающей самости,
Она приносила грандиозный порыв Дыхания Жизни;
Ее поток влек надежды и страхи мира,
Всей жизни, всей Природы крик неудовлетворенный, голодный
И страстное желание, которое вся вечность не может заполнить.
Жизнь взывала к горним секретам души
И к чуду никогда не умирающего пламени,
Она говорила какому-то первому невыразимому экстазу,
Скрытому в ударе созидательном Жизни;
От нижних незримых глубин отрывала
Свой соблазн и магию пришедшего в беспорядок блаженства,
В земной свет вливала свою сумятицу очарования спутанного
И примитивной радости Природы торопливый глоток,
И огонь, и мистерию восторга запретного
Пила из бездонного источника мирового либидо,
И медовую сладость отравленного вина вожделения и смерти, –
Хотя грезила о вине славы богов жизни, –
Ощущала как золотое жало восторга небесного.
Бесконечности желания циклы
И тайны мастерства, что мир нереализованный делали
Шире известного и ближе, чем неизвестный,
В котором вечно охотятся гончие жизни и разума,
Искушали глубокое, неудовлетворенное побуждение внутри
Стремиться к неосуществленному и вечно далекому
И делать эту жизнь на земле ограниченной
Подъемом к вершинам, в пустоте исчезающим,
Славы невозможного поиском.
Жизнь грезила о том, чего никогда не знала она,
Хватала то, что никогда еще завоевано не было,
