Изрезанная и зазубренная почва была ей сиденьем,
Под ногами лежал острый, ранящий камень.
Божественная жалость на пиках мира,
Дух, затрагиваемый горем всего, что живет,
Она глядела издали и видела из внутреннего разума
Этот сомнительный мир внешних вещей,
Мир фальшивой наружности, правдоподобных форм,
Этот сомнительный космос, в невежественной Пустоте протянувшийся,
Боль земли, труд и скорость звезд,
Рождение тяжкое и конец жизни печальный.
Принимая вселенную как свое тело горя,
Мать семи печалей терпела
Семь кинжальных ударов, что пронзали ее кровоточащее сердце:
Красота печали на ее лице медлила,
Ее глаза затуманены следами древними слез.
Ее сердце было истерзано агонией мира,
Обременено горем и борьбою во Времени,
Измученная музыка шла следом за ее восхитительным голосом.
Поглощенная в глубокого сострадания экстаз,
Подняв нежный луч своего терпеливого взгляда,
К тихой сладости приучающие слова медленно она говорила:
"О Савитри, я — душа твоя тайная.
Я пришла разделить страдания мира,
Я направляю боль моих детей в свою грудь.
Я — кормилица горя под звездами,
Я — душа всех, кто корчится плача
Под безжалостной бороною Богов.
Я — женщина, раба и кормилица, зверь избиваемый;
Я направляю руки, что мне жестокие удары наносят.
Я служу сердцам, что мою любовь и усердие с презреньем отвергли;
Я — ублажаемая королева, я — балуемая кукла,
Я — дарительница рисовой чаши,
Я — Дома почитаемый Ангел.
Я есть во всем, что кричит и страдает.
Это моя молитва поднимается тщетно с земли,
Меня пересекают моих созданий агонии,
Я — дух в мире боли.
Крик пытаемой плоти и мучимых сердец,
Падший назад, в сердце и плоть, не услышанный Небом,
Истерзал мою душу гневом и беспомощным горем.
Я видела крестьянина, горящего в хижине,
Я видела разрубленный труп ребенка убитого,
Слышала крик женщины, похищенной, раздетой, насилуемой
Среди адской своры преследователей,
Я смотрела на это и не имела силы спасти.
У меня не было сильных рук, чтобы помочь иль убить;
Бог дал мне любовь, он не дал свою силу.
Я разделила тяжкий труд скота под ярмом,
Принуждаемого шпорой, кнутом подбодряемого;
Я разделила страхом наполненную жизнь зверя и птицы,
Их долгую охоту за пищей случайной,
Их крадущиеся, ползущие, голодные скитания,
Их боль, ужасную хватку их клюва и когтя.
Я разделила повседневную жизнь обычных людей,
Их удовольствия мелкие, их пустые заботы,
Их пресс беспокойств и дикую орду болезней,
Земной след горя без надежды на облегчение,
Скучный, ненужный и безрадостный труд,
Бремя бедности и ударов судьбы.
Я была жалостью, над болью склонившейся,
Мягкой улыбкой, что исцеляет сердце израненное,
Сочувствием, делающим жизнь менее тяжкою.
Человек чувствовал близко мое лицо и незримые руки;
Я была страждущим и его стоном,
С искалеченным и убитым я лежала ничком,
Я жила с заключенным в подземной темнице,
Тяжелое на моих плечах лежит ярмо Времени:
Не отвергая ничего от груза творения,
Я несла все и знаю, должна нести я еще:
Вероятно, когда мир в сон последний погрузится,
Я тоже смогу в немом вечном мире уснуть.
Я терпела спокойное равнодушие Неба,
Наблюдала жестокость Природы к страдающим тварям,
В то время, как Бог проходил мимо, не повернувшись помочь,
Но не роптала я против воли его,
Его космический Закон я не винила.
Лишь изменить этот великий тяжкий мир боли
Терпеливая из моей груди поднималась молитва;
Бледное смирение освещает мой лик,
Внутри меня живут милосердие и вера слепая;
Я несу огонь, что никогда быть погашен не может,
И сострадание, что солнца поддерживает.
Я есть надежда, что в сторону моего Бога глядит;
Моего Бога, что никогда не приходил ко мне прежде;
Его голос я слышу, что всегда говорит: "Я иду":
Я знаю, день настанет, он придет, наконец".
Она замолчала, и, словно эхо, снизу,
Отвечая ее пафосу божественной жалости,
Голос гнева откликнулся ужасным рефреном,
Раскат грома или рев сердитого зверя,
Зверя, что пресмыкаясь рычит в глубине человека, –
Голос Титана мучимого, Бога когда-то:
"Я — Человек Страданий, я — тот,
Кто прибит на кресте широком вселенной;
Чтоб насладиться моей агонией, Бог создал землю,
Мою страсть темой своей драмы он сделал.
Он послал меня обнаженным в свой горький мир
И бил меня палками горя и боли,
Чтобы я мог кричать и у ног его ползать,
И творить ему богослужение слезами и кровью.
Я — Прометей под клювом стервятника,
Человек, открыватель бессмертного пламени,
Сожжен на костре, сгорая как мотылек;
Я — искатель, что не мог найти никогда,
Я — боец, что не мог никогда победить,
Я — бегун, что никогда не достигал своей цели:
Ад пытает меня моих мыслей лезвиями,
Великолепием моих грез меня мучает небо.
Что пользы мне в моем животном рождении;
Что пользы мне от моей души человеческой?
Я тружусь, как животное, и, как скот, подыхаю.
Я — бунтарь, я — беспомощный раб;
Судьба и приятели меня в зарплате обманывают.
Своею кровью я смываю своего рабства печать
Колени притеснителя я скидываю с ноющей шеи,
Лишь чтоб усадить новых тиранов:
Мои учителя мне уроки рабства давали,
Мне показали штамп Бога и мою собственную подпись
На огорчительном контракте судьбы.
Я любил, но меня никто не любил с моего рождения самого;
