Бесконечно малого шутка дразнит массу и форму,
Из-под маски конечной звенит смех бесконечности.
Вероятно, мир есть ошибка нашего зрения,
Трюк, повторяемый в каждом проблеске чувства,
Нереальный разум бредит душой
В стрессе видения фальшивой реальности,
Или танец Майи скрывает Пустоту нерожденную.
Даже если бы смог я достичь сознания более великого,
Какая в том польза для Мысли, чтоб покорить
Реальность, которая невыразима навеки,
Какая польза охотиться в берлоге Себя бестелесного
Или Непознаваемого делать целью души?
Нет, дай мне трудиться внутри моих смертных границ,
Не живи по ту сторону жизни, не думай за пределами разума;
Наша малость нас спасает от Бесконечности.
В ледяную грандиозность, пустынную и одинокую,
Не зови меня умирать смертью великой и вечной,
Оставленным обнаженным от моей собственной человеческой природы
В холодной обширности безграничности духа.
Каждое создание границами своей природы живет,
И как избежать может кто-то своей судьбы прирожденной?
Я — человек, человеком дай мне остаться,
Пока в Несознание, немым и спящим, я не паду.
Высокое безумие, химера все это,
Думать, что Бог живет спрятанным в глине,
И что жить во Времени может вечная Истина,
И звать к ней, чтобы спасти нашу самость и мир.
Как человек может стать бессмертным, божественным,
Трансмутируя само вещество, из которого создан он?
Об этом могут грезить волшебники-боги, не разумные люди".
Савитри выслушала голос, ответ искаженный выслушала
И, повернув к своему существу света, сказала:
"Мадонна света, Мать мира[54] и радости,
Ты — самой меня часть, что вперед вышла,
Поднимать дух на его высоты забытые
И будить душу прикосновениями неба.
Ибо ты есть, душа приближается к Богу;
Ибо ты есть, любовь растет вопреки ненависти,
И знание в яме Ночи неубитым гуляет.
Но не падением небесного золотого дождя
На интеллекта каменистую, твердую почву
Может зацвести на земле Дерево Рая
И Райская Птица сесть на ветвях жизни,
И ветры Рая посетить смертный воздух.
Даже если прольешь ты вниз лучи интуиции,
Ум человека подумает, что это — земли собственный блеск,
Его дух духовным эго будет утоплен
Или его душа будет грезить, в яркой клетке святости запертая,
Куда только светлая тень Бога может прийти.
Его голод к вечному ты должна вскармливать
И наполнять его томящееся сердце небесным огнем,
И нести Бога вниз, в его тело и жизнь.
Однажды вернусь я, Его руки в моих,
И ты увидишь лицо Абсолюта.
Тогда святое супружество будет достигнуто,
Тогда божественная рождена будет семья.
И мир и свет во всех мирах будут".
Конец четвертой песни
Дальше она пошла, ища души пещеру мистическую.
Сперва ступила в ночь Бога.
Свет погас, что помогает миру трудящемуся,
Сила, что запинается в нашей жизни и борется;
Этот неспособный разум от мыслей своих отказался,
А борющееся сердце — от своих бесполезных надежд.
Неудачу потерпело всякое Знание и все формы Идеи,
И Мудрость в страхе закрыла свою смиренную голову,
Ощущая Истину слишком великую для мысли и речи,
Бесформенную, невыразимую и вечно прежнюю.
Невинному и святому Неведению
Она поклонялась как тот, кто склоняется перед Богом бесформенным,
Незримого Света не могла она требовать, ни владеть им.
В простой чистоте пустоты
Ее разум перед непостижимым встал на колени.
Все отменено было кроме ее обнаженной себя
И лежащего ниц стремления ее сдавшегося сердца:
Силы не было в ней, ни гордости мощи;
Возвышенный пыл желания угас
Пристыженный, тщеславие отдельной себя,
Надежда на духовное величие исчезла,
Ни спасения она не просила, ни небесной короны:
Смирение сейчас казалось состоянием и то слишком гордым.
Ее самость была ничем, один Бог был всем,
Но все еще она Бога не знала, лишь знала — он есть.
Священная тьма ныне внутри размышляла,
Мир глубокой был тьмой, нагой и великой.
Эта пустота вмещала больше, чем все миры изобилующие,
Эта незаполненность ощущалась больше всего, что родило Время.
Эта тьма знала молча, безмерно Неведомое.
Но все было бесформенно, бесконечно и немо.
Как по затененной сцене гулять может тень,
Маленькое ничто, идущее через Ничто более могучее,
Ночь персоны в неприкрашенном контуре,
Пересекающая бездонную имперсональную Ночь,
Она молча двигалась, пуста, абсолютна.
В бесконечном Времени ее душа широкого достигла конца,
Местом ее духа стала Ширь беспространственная.
Наконец перемена приблизилась, пустота была сломана;
Волны рябили внутри, мир шевелился;
Вновь ее внутренняя самость ее стала пространством.
Там ощущалась близость блаженная к цели;
Небо поцеловать священный холм низко склонилось;
Воздух дрожал с восторгом и страстью.
Роза великолепия на дереве грез,
Лик Рассвета рос из сумерек лунных.
День пришел, жрец жертвоприношения радости,
В богослужащее молчание ее мира[55];
Он нес смертный блеск, как свое платье,
Следом за собой, как пурпурный шарф, оставлял Небеса, нес,
Как киноварный знак своей касты, красное солнце.
Словно давняя греза запомнившаяся оказалась правильной,
Она узнавала в своем пророческом разуме
Нерушимое сияние этого неба,
Дрожащую сладость этого счастливого воздуха
И скрытую от зрения разума и приближения жизни
