Мистическую пещеру в священном холме
И своей тайной души узнала жилище.
Словно в неких Елисейских оккультных глубинах,
В последнем прибежище Истины от оскверняющего касания мысли,
Словно в скального храма одиночестве скрытое,
В убежище Бога от невежественного, богослужащего мира,
Оно, удаленное даже от внутреннего чувства жизни, лежало,
Отступив от желания сердца запутанного.
Чудесные размышляющие сумерки повстречали глаза
И святое безмолвие видели как пространство безгласное.
Внушающая благоговение смутность кутала великие скальные двери,
Высеченные в массивном камне транса Материи.
Две змеи золотые ее косяки обвивали,
Обхватив их своей силой, ужасной и чистой,
Выглядывали глубокими и блестящими глазами мудрости.
Орел накрывал эти двери победными широкими крыльями:
Огни самопотерянной, неподвижной мечты,
Голуби теснились на размышляющих серых карнизах,
Словно изваянные скульптуры белогрудого мира[56].
Через сон порога она прошла внутрь
И нашла себя среди великих фигур богов,
Сознательных в камне и живых без дыхания,
Душу человека наблюдающих с непрестанным вниманием,
Исполнительные фигуры космической самости,
Миры-символы неизменной способности.
Со стен, покрытых многозначительными формами,
Глядели на нее сцены жизни человека и зверя
И высокий смысл жизни богов,
Сила и необходимость этих неисчислимых миров,
Лица существ и протяженности мирового пространства
Сообщали неистощимо и кратко
Иератическое[57] послание поднимающихся планов.
В их выражающей бесконечность безмерности,
Они были расширением самости Бога
И вмещали, принимая все беспристрастно,
Его фигуры, его небольшие и могучие акты,
Его страсть, его рождение, жизнь, смерть
И его возвращение к бессмертию.
К постоянному и вечному вел их подъем,
К существованию чистому, что везде одинаково,
К абсолютной силе и к сознанию полному,
К невообразимому блаженству, от форм свободному,
К радости во Времени и к мистерии безвременной
Триединого существа, которое есть все и одно,
И еще не одно, а само по себе обособленно.
Там не было ни шагов дышащих людей, ни звука,
Лишь живая близость души.
Однако все миры и сам Бог были там,
Ибо был каждый символ реальностью
И нес присутствие, которое дало ему жизнь.
Все это она видела, внутренне чувствовала, знала
Не какой-то мыслью ума, а самою собой.
Свет, рожденный не от солнца, не от луны, не от пламени,
Свет, что внутри жил и видел внутри,
Излучающий интимную зримость,
Делал так, что тайна раскрывала больше, чем слово:
Наше чувство и зрение есть ошибкам подверженные взгляд и касание,
Лишь зрение духа полностью верно.
Так она шла в том мистическом месте
Из комнаты в комнату, минуя одну каменную дверь за другой,
Она ощущала себя сделанной единой со всем, что она видела.
Запечатанная идентичность внутри нее пробудилась;
Она знала себя Возлюбленной Высшего;
Эти Богини и Боги были он и она:
Она была Матерью Красоты и Восторга,
Словом в широком созидающем объятии Брахмы,
И Мировым Могуществом на коленях всемогущего Шивы, –
Всех жизней Мать и Господь,
Наблюдающие миры, созданные их двойным взором,
Кришна и Радха, навеки в блаженстве сплетенные,
Обожающая и Обожаемый, самоутеряенные и единые.
На золотом сидении в последних покоях
Сидел Один, чью форму и вид описать невозможно;
Лишь один ощущался мира[58] недостижимый источник,
Сила, чьей она была заблудившейся Силой,
Незримая Красота, цель желания мира,
Солнце, чей луч — всякое знание,
Величие, без которого быть жизни не может.
Отсюда все уходило в безмолвную самость,
Все стало нагим, бесформенным, чистым.
Затем за последний отодвинутый камень туннеля
Она вышла туда, где сияло бессмертное солнце.
Там был дом, весь из света и пламени,
И, перейдя стену живого огня без дверей,
Там внезапно она встретила свою тайную душу.
Существо бессмертное в преходящем стояло,
Бессмертие, развлекающееся с вещей мимолетностью,
В чьих широких глазах спокойного счастья,
Которое ни жалость, ни горе не могли отменить,
Бесконечность повернула свой взгляд на конечные формы:
Безмолвной поступи часов наблюдатель,
Вечность поддерживала мгновения действия
И преходящие сцены игры Вечнодлящегося,
В мистерии своей избирающей воли,
Участница Божественной Комедии,
Представитель Духа сознательный,
В нашу человеческую природу делегат Бога,
Товарищ вселенной, Трансцендентального луч,
Она вошла в комнату смертного тела
Играть в мяч с Обстоятельством и со Временем.
Радость в мире — ее основное движение здесь,
Страсть игры ее глаза освещала:
Улыбка на ее устах приветствовала земли блаженство и горе,
Смех был ее ответом на наслаждение и на боль.
Все вещи она видела как маскарад Истины,
Переодетой в костюмы Неведения,
Пересекающей годы к бессмертию;
Все она могла встретить миром[59] могучего духа.
Но поскольку она знает труд тяжкий жизни и разума,
Как мать разделяет и чувствует детей своих жизнь,
Она посылает вперед часть себя маленькую,
Существо не больше большого пальца мужчины,
В регион спрятанный сердца,
Чтобы встретить боль и блаженство забыть,
Чтобы разделить страдание и терпеть земли раны
И среди труда звезд трудиться.
Оно в нас смеется и плачет, страдает и бьется,
Ликует в победе, борется ради венца;
