Сатьяван остановился. Он хотел завершить
Свой труд здесь, чтобы затем, счастливые, обнявшиеся, беззаботные,
Они вдвоем могли бы скитаться свободно в зеленых глубинах
Первобытной мистерии сердца лесов.
Дерево, что поднимало свою вершину спокойную к небу,
С пышною зеленью, призывающее
Ветер влюбленной широтой своих веток,
Он выбрал, и его сталь напала на армии
Коричневые, шершавые, мощные, скрытые в свои изумрудные платья.
Без слов, стоя близко, она наблюдала, не отворачиваясь, чтоб не терять,
Светлый лик и тело любимые.
Ее жизнь сейчас измерялась не в часах, а в секундах,
И каждое мгновение она экономила,
Как бледный торговец, над своим добром согнувшийся,
Скряга над остатками скудными золота.
Но Сатьяван работал весело своим топором.
Он пел мудреца песни отрывки высокие,
Что звенели побежденной смертью и убитыми демонами,
И иногда останавливался, крикнуть ей сладкую речь
Любви и шутки, что мягче любви:
Она, как пантера, на слова его прыгала
И их в пещеру сердца тащила.
Но когда он работал, его рок к нему подошел.
Яростные и голодные гончие боли,
Путешествуя сквозь его тело, кусали его проходя
Безмолвно; все его страдающее, осажденное дыхание
Старалось порвать жизни сильные сердечные струны и быть свободным.
Затем стало легче, словно зверь свою добычу оставил,
Мгновение в волне облегчения глубокого,
Перерожденный, он с новою силой и счастливой легкостью встал,
Радуясь, и возобновил свой уверенный труд,
Но чуть заметно ударами меньшими. Сейчас великий лесоруб
Рубил в нем, его труд прекратив: подняв
Свою руку, он отбросил острый топор
Далеко от себя, как инструмент боли.
В безмолвной муке она к нему подошла и обняла,
И он крикнул ей: "Савитри, боль
Через мою голову и грудь рвется, словно острый топор
Пронзил их, а не ветку живую.
Так агония меня раздирает, как ее должно дерево чувствовать,
Когда оно срублено и должно потерять свою жизнь.
Дай мне положить свою голову тебе на колени
И охраняй меня твоими ладонями от злой судьбы:
Может, ибо касаешься ты, смерть пройдет мимо".
Тогда Савитри села под широкие ветви,
Холодные, зелень на солнце, не под поврежденное дерево,
То, которое его топор острый ранил, она избегала;
Она склонилась под счастливым королевским стволом
И охраняла его на своей груди и старалась утешить
Его страдающий лик и тело своими руками.
Все горе и страх сейчас умерли в ней
И великий покой опустился. Желание уменьшить
Его страдание, импульс, что противостоит боли,
Был единственным смертным чувством оставшимся. Оно прошло:
Безгорестная и сильная, она ждала, подобно богам.
Но сейчас его сладкий, знакомый оттенок сменился
На тусклую серость, глаза
Потускнели, оставленные чистым светом, ею любимым.
Только тупой физический разум остался,
Ясного взгляда светлого духа лишенный.
Но перед тем, как угаснуть совсем,
Он выкрикнул в последнем отчаянии:
"Савитри, Савитри, о Савитри,
Наклонись вниз, моя душа, и поцелуй, пока я не умер".
И пока ее побелевшие губы прижимались к его,
Его ослабли, теряя последнюю сладость ответа:
Его щека надавила ее золотую ладонь. Она искала
Еще его рот своим живым ртом, словно
Она могла убедить его душу вернуться своим поцелуем:
Затем пришло осознание, что они не были больше одни.
Сюда пришло что-то сознательное, обширное, страшное.
Близко к себе она ощутила безмолвную огромную тень,
За собою полдень тьмой холодящую.
Жуткая тишина на то место спустилась:
Смолкли крики птиц и зверей голоса.
Страдание и ужас заполнили мир,
Словно мистерия уничтожения
Приняла ощутимую форму. Космический разум
На все из грозных выглядывал глаз;
Невыносимым взором все презирая,
С бессмертными веками, широколобый,
Он видел в своей огромной разрушающей мысли
Все вещи и существа жалкою грезой,
Отвергая со спокойным пренебрежением восторг Природы,
Бессловесное значение его глубокого взгляда
Провозглашало нереальность вещей
И жизни, что пребудет вовеки, хотя никогда не была,
И ее беспрестанного, краткого возвращения тщетного;
Словно из Молчания без формы и имени
Тень беззаботного и далекого бога
На его Ничто иллюзорную обрекала вселенную,
Вычеркивая ее идеи и действия во Времени видимость
И ее имитацию вечности.
Она знала, что здесь стоит зримая Смерть
И что Сатьяван из ее объятий ушел.
Конец книги восьмой
Конец второй части
Так она одна в лесу осталась огромном,
Окруженная смутным, немыслящим миром,
Тело мужа — на груди, им покинутой.
В своем обширном безмолвном духе бездвижная,
Она не измеряла утрату бесполезными мыслями,
Не орошала слезами мраморные печати страдания:
Она еще не поднялась, встретить ужасного бога.
Ее душа склонилась над телом любимым
В великом безмолвии, без шевеления, голоса,
Словно с Сатьяваном ее разум умер.
Но человеческое сердце в ней еще билось.
Сознавая, что его существо к ней пока близко,
Крепко к себе прижимала безжизненную безмолвную форму,
Словно чтобы сберечь хотя бы то единство, что было,
И внутри каркаса сохранить еще дух.
Затем в ней произошла перемена внезапно,
Которая в страшные нашей жизни моменты
Может порой человеческую душу застигнуть
