Бесконечность была ее собственным естественным домом.
Нигде она не жила, ее дух был везде,
Созвездия вокруг нее вращались далекие;
Земля видела ее рождение, все миры ее были колониями,
Более великие миры жизни и разума были ее;
Вся Природа воспроизводила ее в своих линиях,
Движения Природы были более обширными копиями ее собственных.
Она была одной самостью всех этих самостей,
Она была в них и они все были в ней.
Сперва это необъятной идентичностью было,
В которой ее собственная идентичность была утеряна:
Что казалось собой, было образом Целого.
Она была цветка и дерева подсознательной жизнью,
Вспышкой медовых бутонов весны;
Она пылала в страсти и великолепии розы,
Она цветка страстного красным сердцем была,
Белой грезой лотоса в омуте.
Из подсознательной жизни к разуму она поднималась,
Она мыслью и страстью сердца мира была,
Она была божеством, спрятанным в человеческом сердце,
Она была подъемом его души к Богу.
Космос цвел в ней, она была его ложем.
Она была Временем и грезами Бога во Времени;
Она Пространством была и широтой его дней.
Из этого она поднималась туда, где Пространства и Времени не было;
Суперсознание ее родным воздухом было,
Бесконечность — ее движения пространством естественным;
Вечность из нее на Время выглядывала.
Конец седьмой песни
Конец седьмой книги
Сейчас все происходило здесь, в этом золотом великом рассвете.
У своего еще спящего мужа лежала она и глядела
В свое прошлое, как близкий к смерти
Смотрит назад, на поля жизни, залитые солнцем,
По которым он бегал тоже и с другими играл,
Поднимая голову над огромным темным потоком,
В чьи глубины он должен нырнуть навсегда.
Все, чем была она и что делала, она переживала опять.
Целый год в быстром кружении скорости
Воспоминаний плыл через нее и улетал прочь
В невозвратимое прошлое.
Затем молча она поднялась и, творя службу,
Низко склонилась перед великой богиней, просто вырезанной
На камне лесном Сатьяваном.
Какую молитву она прошептала, ее душа и Дурга знали.
Возможно, она ощущала в смутной огромности леса
Бесконечную Мать, присматривающую за своим чадом,
Возможно, скрытый Голос говорил какое-то тихое слово.
Наконец, к бледной матери-королеве она подошла.
Она говорила, но следя за устами, со спокойным лицом,
Словно какое-то случайное слово или предательский взгляд
Могли впустить в материнскую незащищенную грудь
Убивающее всякое счастье и нужду жить
Ужасное предсказание грядущего горя.
Лишь необходимые слова проход обнаружили:
Все остальное она загнала назад, в свое болящее сердце,
И внешнее спокойствие своей речи придала.
"Один год, что я жила с Сатьяваном,
Здесь, в изумрудном краю обширных лесов,
В железном кольце пиков огромных,
Под голубыми просветами неба лесного,
Я не входила в безмолвия
Этой лесной великой страны, что мысли мои окружила
Мистерией, в зеленых ее чудесах
Не бродила, лишь эта небольшая поляна была моим миром.
Ныне желание сильное овладело всем моим сердцем
Идти с Сатьяваном, держа его руку,
В жизнь, что он любит, коснуться
Трав, по которым ступал он, и узнать лесные цветы,
Слушать в покое птиц и суету жизни,
Что начинается и прекращается, богатый шелест веток далекий
И весь мистический шелест лесов.
Отпусти меня ныне, позволь отдохнуть моему сердцу".
Та отвечала: "Делай, как твой мудрый разум желает,
О спокойное дитя-суверен с глазами, что правят.
Я отношусь к тебе, как к могучей богине, что пришла,
Жалея наши бесплодные дни; ты служишь
Как может раб, но ты при том превосходишь
Все, что ты делаешь, все, о чем задумываются наши умы,
Как могучее солнце, что земле служит свыше".
Затем муж обреченный и женщина, которая знала,
Вошли, сплетя руки, в тот торжественный мир,
Где красота и величие, и несказанная греза,
Где мистическая тишина Природы может почувствоваться,
Объединяющая с тайною Бога.
Рядом шагал ее Сатьяван, полный радости,
Ибо она шла с ним по его любимым местам:
Он показывал ей все лесные богатства, цветы,
Бесчисленные в каждом оттенке и запахе,
Густой, мягкий, цепляющийся вьюн, зеленый и красный,
Странных, в богатом оперении птиц, каждому крику,
Что звучал сладостно в далеких ветвях, отвечал
Певца-свистуна еще более сладостным именем.
Он говорил обо всех существах им любимых: они были
Приятелями юности, его детства друзьями,
Его жизни сверстниками и компаньонами,
Чье он настроение каждое знал:
Их мысли, что пусты обычному разуму,
Он разделял, на каждую дикую эмоцию чувствовал
Ответ. Глубоко она вслушивалась, но лишь чтобы слышать
Голос, что скоро замолкнет в мягких словах,
И в сокровище его сладких каденций возлюбленных,
Для одинокой памяти, когда никого с ней идти больше не будет
И любимый голос говорить больше не сможет.
Но на их смысле ее разум мало задерживался;
О смерти, не о жизни, о своем одиноком конце она думала.
Любовь в ее груди болела рваною раной
Муки, стонущей от боли на каждом шагу,
Кричащей: "Сейчас, сейчас, наверное его голос прервется
Навеки". Неким смутным касанием угнетенные
Ее глаза иногда смотрели вокруг, словно они
Могли увидеть приближение неясного и ужасного бога.
