Пустые вечности, запрещая надежду,
Остановили на ней свой огромный, безжизненный взгляд,
И, заглушая звуки земли, в ушах у нее
Печальный и грозный голос раздался,
Который, казалось, принадлежит всему враждебному миру: "Отпусти,-
Крикнул он, — влияние страстное, ослабь, о раб
Природы, неизменного Закона инструмент изменяющийся,
Что тщетно корчится, под моим ярмом восставая,
Свою элементарную хватку; плачь и забудь.
Свою страсть в ее могиле живой погреби.
Ныне оставь скинутое платье некогда любимого духа:
Ступай одиноко назад в свою тщетную жизнь на земле".
Он смолк, она не двигалась, и заговорил снова он,
Свой мощный ключ до человеческих аккордов снижая,-
И жуткий крик за произнесенными звуками,
Отзываясь всей печали и бессмертного презрения эхом,
Застонал, как голод далеко забегающих волн:
"Ты надеешься навсегда сохранить свою страстную хватку,
Ты, сама, как и он, обреченная,
Отказывая его душе в покое и безмолвном отдыхе смерти?
Расслабь свою хватку; это тело — земли и твое,
Его дух принадлежит ныне силе более великой.
Женщина, муж твой страдает". Савитри
Убрала назад силу сердца, что еще его тело держала,
С ее колен отвергнутое на ровной траве
Оно тихо лежало, как часто прежде во сне,
Когда она в белом рассвете с их ложа вставала,
Призванная своими ежедневными хлопотами: так и сейчас
Она поднялась и стояла, собранная в единую силу,
Как стоит тот, кто сбросил накидку для скорости
И ждет, неподвижно быстрый, сигнала.
Она не знала куда: дух ее свыше
На тайнике-вершине ее формы секретной
Как тот, кто оставлен на гребне горы часовым,
Огненноногое великолепие с могучими крыльями,
Наблюдал, молча пылая, с ее безгласной душой,
Как неподвижный парус на безветренном море.
Белой страстью парил он, на якоре мощь,
Ожидая, что поднимет гребень импульса длинный
Из вечных глубин и в волне своей бросит.
Тогда Смерть, царь, склонился вниз, беспредельный, как склоняется
Ночь над утомленными странами, когда вечер темнеет
И затухающий блеск тонет в стенах горизонта,
Когда еще сумерки от луны не стали мистическими.
Ужасное и неясное божество твердо встало
В своем кратком касании земли,
И, как сон, что от сна пробуждается,
Покидая этой мертвой глины жалкую форму,
Иной, светящийся, Сатьяван поднялся,
Стартуя прямо с земли распростертой,
Словно тот, кто через невидимую границу шагнул,
Появляясь на краю незримых миров.
В земном дне безмолвное чудо стояло
Между богом и смертною женщиной.
Казалось, словно усопший пришел,
Неся свет формы небесной,
Великолепно чуждой смертному воздуху.
Разум искал приметы, долго любимые, и отступал, сбитый
Незнакомыми оттенками с толку, но все же смотрел, страстно желая,
Неудовлетворенный сладостной лучащейся формой,
Не доверяя ее слишком ярким намекам небес;
Слишком чужд блестящий фантом объятиям жизни,
Жаждающим теплых творений земли,
Выросших в жаре солнц материальных,
Чувства тщетно ловили чудесную тень:
Только дух знал еще духа,
И сердце угадывало прежнее любимое сердце, хотя измененное.
Меж двумя царствами он стоял не колеблясь,
В решительном и спокойном ожидании твердый,
Как тот, кто не видя, ожидая команды, прислушивается.
Так были они на поле земном неподвижны,
Неземные силы, хотя одна — в человеческой глине.
С двух сторон одного два духа боролись;
Молчание билось с молчанием, обширность с обширностью.
Но вот ощутился импульс Пути,
Идущий из Тишины, что звезды поддерживает,
Коснуться пределов зримого мира.
Светясь, он двинулся прочь; позади Смерть-бог
Пошел своей бесшумной поступью медленно, казалось,
Что в созданных грезой полях скользит тенистый пастух
Позади отбившегося от его стад молчаливых скитальца,
И шла позади вечной Смерти Савитри,
Ее смертный шаг был равен шагу этого бога.
Без слов она следовала за шагами любимого,
Ставя свои человеческие ноги, где ступали его,
В опасную тишину по ту сторону.
_____Сперва в слепом сопротивлении лесов она двигалась
Странными, нечеловеческими шагами по почве,
Путешествуя, как по незримой дороге.
Вокруг нее на зеленой земле
Мерцающая ширма лесов ее шаги облегала:
Своим густым роскошным препятствием веток
Осаждала ее тело, смутно сквозь него продирающееся
В богатом царстве осязаемых шепотов,
И вся красота шелестящая листьев
Рябила вокруг нее как изумрудное платье.
Но все больше и больше это в звук чужой превращалось,
Ее прежнее, родное тело казалось
Ношей, которую ее существо чуть ощутимо несло,
Сама же она жила далеко в некой поднятой сцене,
Где в претендующем на транс видении погони
Одинокими присутствиями в высокой беспространственной грезе
Светлый дух безмолвно скользил
И великая тень путешествовала сзади неясно.
Еще во влюбленной толпе ищущих рук,
Что нежно молили своими желаниями старыми,
Ее чувства ощущали близость земли, и мягкий воздух
Их облегал, и в беспокойных ветвях узнавалась
Неуверенная поступь слабых ног ветра:
Она ощущала ароматы неясные, далекие, зовущие касания;
Крик дикой птицы и ее крыльев шелест доносились,
Словно вздох из какого-то забытого мира.
Земля была поодаль, но еще близко: вокруг нее она ткала
Свою сладость, свою зелень, восторг,
Свой ласковый блеск живых, любимых оттенков,
Солнечный свет, достигший золотистого полдня,
