Но вернемся к Грязному рынку. Если к богатому и не привычному для нас ассортименту товаров еще добавить гудящую, постоянно находящуюся в движении толпу народа, многочисленных калек и одетых в причудливые лохмотья нищих, продавцов газет и лотерейных билетов, вопящих, как грешники в аду, грязных, пребывающих в броуновском движении попрошаек-мальчишек, мрачных, разбойного вида, хазарейцев с черными лицами, толкающих свои тележки, груженные дровами и еще каким-то хламом (говорят, что по ночам хазарейцы действительно разбойничали, убивая свои жертвы страшными, огромных размеров ножами), если еще добавить кричащих ишаков, блеющих баранов, из которых тут же на месте жарили шашлык, крики зазывал, рекламирующих свой товар и заманивающих покупателей в дукан, вопли пойманных за руку и избиваемых лавочниками воров, запах каких-то тошнотворных индийских благовоний, смешанный с устойчивым ароматом гашиша, вонью испражнений и помоев, — вот тогда можно будет составить некоторое представление о Грязном рынке.
В дуканах наряду с местными торговали и сикхи — выходцы из Индии. Они резко выделялись опрятным внешним видом, европеизированными одеждами, одинаковыми, причесанными на особый манер, иссиня-черными бородами и чалмами из блестящей яркой ткани всех цветов радуги: от ярко-красных до темно-синих. Говорили, что сикхи с рождения не стригутся и что они на людях никогда не снимают с головы свою чалму.
Таинственное место был этот Грязный рынок. Здесь можно было купить все, что угодно: спиртное, оружие, валюту, наркотики. Здесь бесследно пропадали люди, и найти их потом было невозможно — ни живых, ни мертвых. Здесь были и бани, и парикмахерские, и притоны, и «святые места», помеченные грудой камней и шестами с развевающимися на них грязными тряпками и какими-то блестящими бирюльками (это означало, что здесь умер какой-то святой человек или дервиш).
Среди этого живописного восточного бедлама мы чувствовали себя инородными телами и старались держаться вместе. На нас, казалось бы, никто не обращал внимания, однако стоило обернуться — все смотрели вслед: кто с интересом, кто с любопытством, кто с недоброй усмешкой, а кто и с открытой ненавистью. Вообще-то это не очень приятно, когда за тобой так наблюдают и когда все вокруг непонятное, чужое, враждебное.
Мы были одеты в гражданское: брюки, рубашки навыпуск. За поясом под ремнем — пистолет Макарова (восемь патронов в обойме, девятый — в стволе), в кармане запасная обойма и граната, в сумке или портфеле — еще две-три гранаты. Кстати, все наши пистолеты уже через полмесяца, несмотря на то что мы их постоянно чистили, стали ржаветь с правой стороны. Только потом мы догадались, что эта ржавчина — от нашего пота. Под ремнем брюк пистолет постоянно соприкасался с потным телом, и металл просто не выдерживал такого напряга. Я читал где-то, что на проклятом Западе оружие для использования в жарком и влажном климате делают из особого сплава стали. У нас, видимо, этого не предусматривали...
В случае чего мы могли бы дать неприятелю на месте сильный отпор. Наверное, афганцы этот наш настрой чувствовали, поэтому нас никто не задевал, а наиболее рьяные противники пребывания советских граждан в Афганистане вообще и на Грязном рынке в частности просто отводили глаза или отворачивались, хотя некоторые скрипели зубами и что-то недовольно бормотали себе под нос.
Тем не менее мы чувствовали себя в этом гадючнике достаточно уверенно и независимо.
Мы не были обременены весьма ныне распространенным среди русских людей национальным или религиозным комплексом неполноценности. И мы не были верующими православными христианами в полном смысле этого слова. Но, оказавшись в чуждой среде, мы ими себя вдруг почувствовали. Здесь, наверное, в действие вступали уже некие генные категорий русского человека, которого, изначально доброго и терпеливого, триста лет мордовали татары, которого воины Ислама во время набегов на южные границы захватывали и угоняли в рабство и который сотни лет назад наконец стряхнул с себя этих назойливых, кровожадных, ленивых и алчных завоевателей-паразитов.
