Тогда монахи, которые были друзьями достопочтенного Нанды, стали звать его наемным и продажным: “Говорят, что достопочтенный Нанда, — брат Благословенного, сын его тети по матери, — ведет святую жизнь ради апсар. Говорят, что Благословенный поручился, что Нанда получит 500 апсар с ногами голубок”. И достопочтенный Нанда, унижаемый, мучимый и терзаемый тем, что монахи, которые были его друзьями, стали звать его наемным и продажным, — отправился в уединение и был вдумчив, ревностен, старателен. Вскоре он вошел и остался в высшей цели святой жизни, ради которой его собратья справедливо уходят из дома в бездомность, узнав и осуществив это для себя здесь и сейчас. Он узнал, что “Рождения исчерпаны, святая жизнь завершена, задача выполнена. Больше ничего не нужно для этого мира”. И таким образом Нанда стал еще одним из архатов.
Тогда некое божество, глубокой ночью, освещая своим огромным сиянием весь парк Джеты, приблизилось к Благословенному. Придя и поклонившись ему, оно стало сбоку от него. И стоя там, оно сказало Благословенному: “Господин, достопочтенный Нанда, — брат Благословенного, сын его тети по матери, — через прекращение отходов (асава), вошел и остался в незапятнанной (анасава) свободе осознания, свободе распознавания, узнав и осуществив это для себя в здесь и теперь”.
Затем, когда ночь прошла, достопочтенный Нанда пришел к Благословенному, и придя, поклонился и сел сбоку от него. Сидя там, он сказал Благословенному: “Господин, что касается поручительства Благословенного в том, что я получу пятьсот апсар с ногами голубок, то я сейчас освобождаю Благословенного от этого обещания”.
“Нанда, постигнув твое осознание моим осознанием, я понял, что «Нанда через прекращение отходов (асава), вошел и остался в незапятнанной (анасава) свободе осознания, свободе распознавания, узнав и осуществив это для себя в здесь и теперь». И одно божество сообщило мне, что «Достопочтенный Нанда через прекращение отходов (асава), вошел и остался в незапятнанной (анасава) свободе осознания, свободе распознавания, узнав и осуществив это для себя в здесь и теперь». Когда твой ум, через отсутствие пристрастия, был освобожден от отходов (асава), я был тем самым освобожден от обещания”.
Осознав важность этого, Благословенный воскликнул:
Тот, кто перебрался через трясину,
сломал тернии чувственности,
достиг прекращения заблуждений,
такого монаха не беспокоят блаженство и боль.
Так я слышал. Однажды, блуждая по земле магадхов, Блаженный остановился в брахманской деревне Эканала, что в Даккхинагири. Как раз наступила пора сева, и в пятьсот плугов брахмана Касибхарадваджи уже впрягли быков. И вот Блаженный, одевшись поутру, накинув чивару и взяв кружку для подаяний, отправился туда, где шли работы брахмана Касибхарадваджи. В это время у брахмана Касибхарадваджи как раз раздавали еду. И Блаженный пришел туда, где происходила раздача еды, и, придя, встал в сторонку. А брахман Касибхарадваджа увидел Блаженного, который стоял в ожидании подаяния, и, увидев Блаженного, сказал так:
— Я, шрамана, пашу и сею, а уж после того как вспашу и посею, ем. И ты, шрамана, должен вспахать и посеять, а уж вспахав и посеяв, есть.
— Так ведь и я, брахман, пашу и сею, а уж после того как пашу и посею, ем.
— Что-то мы не видим, чтобы у почтенного Готамы были упряжь, плуг или лемех, кнут или быки, и все же почтенный Готама утверждает: “Так и я, брахман, пашу и сею, а уж после того как вспашу и посею, ем”.
И тогда брахман Касибхарадваджа обратился к Блаженному с гатхой:
— Пахарем себя называешь,
Но пахоты твоей не вижу.
Спрашиваю тебя, скажи мне,
Что за пашню ты пашешь?
— Вера — зерно, воздержание — дождь,
Мудрость — ярмо и плуг мой,
Стыд — мое дышло, упряжь — мысль,
Память — мой кнут и лемех.
В речи и действиях сдержан я,
В еде и питье умерен,
Правдой прополку делаю я,
Кротость — мое спасенье.
Мужество — вот мои быки,
Что везут к отдохновенью,
Что, не сворачивая, бегут
Туда, где нет печалей.
Вот как пашется эта пашня.
Родит же она бессмертье.
Вспашешь такую пашню,
Избавишься от страданий.
И тогда брахман Касибхарадваджа, наложив в большую бронзовую чашу сваренной на молоке рисовой каши, поднес ее Блаженному со словами:
— Отведай каши, почтенный Готама! Воистину почтенный Готама — пахарь, ибо он пашет пашню, которая приносит бессмертье.
— Я не беру того, что дают за пение гатх:
Для тех, кто видит истину, — это не дхарма.
Отвергают Будды то, что дают за пение гатх.
И пока дхарма жива, жив и обычай этот.
Великого риши, достигшего совершенства,
Что живет без укоров совести, чист от скверны,
Другой едой и другим питьем потчевать должно —
Вот твоя пашня, если к заслугам стремишься.
— Кому же, Готама, дам я эту сваренную на молоке кашу?
