Юлька дернулась, чтобы уйти — смотреть на то, как эта мелкая гадюка льнет к Михайле, было выше ее сил, но Анна Павловна удержала юную лекарку, прихватив за рукав цепкими пальцами.
— Погоди, девонька, не горячись, сейчас увидишь: как прибежала, так и убежит.
Боярыня оказалась права: Михайла что-то коротко сказал Красаве и, подавшись корпусом вперед, толкнул коленями Зверя, заставив его пойти легкой рысцой навстречу коню урядника Антона. Красаве хватило ума не тащиться за стременем, чтобы потом неуместно торчать у всех на виду во время доклада. Но и остаться на месте тоже не получилось: сначала Алексей махнул на нее рукой, будто отгоняя муху, потом и сама сообразила убраться из-под копыт коней, сходящих с парома. На некоторое время Красаву заслонили проезжающие отроки, а потом, когда паром опустел и его потащили назад к противоположному берегу, Юлька разглядела, как внучка волхвы, с пылающим лицом и закушенной губой, бежит прятаться за тот же штабель досок, из-за которого недавно выскочила.
— Так-то! — назидательно поведала Анна-старшая. — На чужой каравай рот не разевай!
— Вот-вот! — поддержал боярыню Филимон. — Столько времени возле воинской школы обретается, а порядка не поняла! Пока молодой сотник доклад о делах не принял да ковшик квасу с дороги не испил, он еще в походе, и нечего всяким свиристелкам…
— Как ты сказал? — перебила его Юлька. — Молодой сотник?
— А что? Гм… старый, что ли, по-твоему?
— Нет, не старый… а почему сотник-то?
— А как же? — Филимон солидно расправил усы и принялся объяснять. — В поход сходил? Сходил! Ворогов поверг, добычу взял, назад благополучно вернулся. И не сам по себе, а людьми повелевая! Значит, что? — наставник вопросительно глянул на собеседницу и сам же ответил на собственный вопрос: — Значит, воинский начальный человек! А сколь у этого начального человека народу под рукой ходит? Поболее дюжины десятков! Кто ж он, как не сотник? — Филимон утвердительно пристукнул клюкой и подвел итог: — Сотник, как есть сотник!
Приняв доклад дежурного урядника, Мишка скомандовал "Вольно" и направил Зверя к мосту через крепостной ров, при въезде на который стояла Анна-старшая с ковшом в руках. Юлька подняла на Миньку глаза и… ни жеста, ни кивка — он всего лишь улыбнулся, и сразу же все окружающее стало мелким и ненужным, ушло куда-то в сторону, вдаль… не важно, куда, осталась только эта улыбка и взгляд глаза в глаза, душа в душу. И длился этот взгляд долго, очень долго, вечность — целых пять или шесть конских шагов.
Первый шаг: "Вернулся…"
Второй шаг: "К тебе…"
Третий шаг: "Ждала?"
Четвертый шаг: "Тебя".
Пятый шаг: "Я вспоминал…"
Шестой шаг: "Я знаю…"
Зверь прошагал мимо, Минька не стал оборачиваться — Анна-старшая уже протягивала ему ковш.
— Здравствуй, сынок, испей кваску с дороги.
— Здравствуй, матушка, благодарствую.
Две женщины — одна впервые познавшая, а другая давно испившая полной мерой, что ожидание считается не в днях и часах, а в мыслях, страхах и надеждах. Две женщины, убежденные в своем праве первыми прильнуть к нему — долгожданному — и слезами, улыбками, словами, объятиями разбить и развеять не только воспоминания о времени разлуки, но и мысли о том, что расставаться придется вновь… Две женщины сдерживали себя, подчиняясь ритуалу и тому, что принято называть "приличиями". Приличиями, которые строгие блюстители нравов считают извечными, но которые век от века меняются, ловко притворяясь неизменными.
Лекарское естество Юльки наконец взяло верх над чувствами, и сквозь все еще стоявшую перед глазами Минькину улыбку проступили и болезненная бледность лица, и оберегаемая левая рука, висящая на перевязи, и неестественная прямота посадки в седле. А потом Минька прервал на половине наклон туловища и не дотянулся до ковша с квасом, так, что Анне-старшей пришлось поднимать его выше — на всю длину рук. Досталось Миньке в походе, ох, досталось…
Михайла спешился — неловко и осторожно, словно опасаясь разбить или сломать что-то хрупкое внутри себя, передал поводья Простыне и встал рядом с матерью, МЕЖДУ Юлькой и матерью, а на освободившееся место подъехал Алексей. Снова слова приветствия, плещущийся в ковше квас, ответные слова благодарности и… Ритуал все-таки сбился! Анна уже взялась за опорожненный ковш, а Алексей его из руки не выпустил, да Анна не очень-то его и вырывала.
Такой же долгий взгляд глаза в глаза, такой же безмолвный диалог, но у Алексея и Анны нашлось, что сказать друг другу — гораздо больше, чем у Михайлы и Юльки. У юной ведуньи аж дыхание перехватило — таким плотским призывом повеяло от Анны, и таким радостным нетерпением отозвался Алексей.
Сами собой вспомнились строчки какого-то мудреца-книжника, которые перевел Минька:
Только там все грустно было, а здесь как раз наоборот — костер все разгорается и разгорается. Но были там и правильные слова:
