Юлька даже чуть не возревновала — таким он сделался вдруг приветливым да улыбчивым. Потом, правда, сама себя одернула, вспомнила материны рассказы о древнем обычае, оставшемся еще с тех времен, когда во главе родов стояли женщины. В соответствии с этим обычаем подобные расспросы были непременной вежливостью и знаком приязни к гостю или новичку. Помогали преодолеть первоначальную неловкость при знакомстве, поддержать разговор, не прерывая его томительными паузами, и позволяли собеседнику определенным образом заявить себя перед незнакомыми людьми.
Потом, как рассказывала Настена, этот обычай распространился на всех, а не только на женщин, но у мужчин не очень-то и прижился, вернее сказать, переродился. Такие расспросы стали в мужских устах свидетельством старшинства, правом хозяина, а ответный рассказ о себе — признанием равенства или знаком благожелательности. У женщин же все так с древних времен, и осталось… Только Минька не женщина, хотя говорил он как-то, что нет для человека темы разговора интереснее, чем о себе самом.
Девиц Минька успокоил, да и Матвей перестал смотреть волком, даже буркнул, что вот теперь пускай они Роське задницу и лечат — того, мол, по второму разу в то же самое место угораздило — чем опять вогнал обеих Юлькиных помощниц в краску.
Наконец Юлька утащила Миньку в свою каморку, заставила улечься, скинув предварительно рубаху, и только потом вспомнила, что раненых в торс перевязывают в сидячем положении. Заволновалась и, вместо того чтобы снова усадить его, принялась срезать повязки, как с лежачего.
Открывшееся зрелище на какое-то время и вовсе вымело из ее головы все лекарские навыки. Левая рука заплыла синяком от локтя почти до плеча, два синяка на груди — каждый больше ладони — почти сливались краями, а на животе запекся след от каленого железа.
Жалость стиснула горло, а потом еще и пришли мысли о том, что он еще как-то нашел в себе силы улыбаться, общаться с ранеными, успокаивать благожелательным разговором девок… Всяких синяков и ушибов Юлька за свою не такую уж долгую лекарскую практику насмотрелась достаточно, знала она и как выглядят следы от стрел, не пробивших доспех, но… не зря Настена объясняла дочке, как трудно бывает лечить родню или близких друзей. И надо было прощупать ребра — нет ли трещин, а руки не поднимались.
— Кости целы, Юль, — угадал причину ее колебаний Минька. — Меня уже Бурей мял, так что чуть не удавил.
— Это тебя так, когда ты Немого вытаскивал?
— Сам дурак, — в Минькином голосе слышалась искренняя досада, — сунулся под выстрелы без ума… и Андрею из-за моей глупости досталось, еще сильнее, чем мне. Слава богу, граненых наконечников у журавлевцев не было.
— А если бы… ой!
Юлька, окончательно позабыв о врачебных обязанностях, прижала ладонь к губам, не давая себе договорить.
— Не было и все! — твердо, даже зло, заявил Минька. — Ты мне чего-нибудь придумай такое… живот чешется, спасу нет. Мазь какую-нибудь…
— Мазь… да, сейчас…
— Юленька, да успокойся ты, — Минька взял ее за руку, и юной лекарке показалось, что он, каким-то непонятным образом, овладел секретом "лекарского голоса". — Ну, ничего же страшного! Не убит, не покалечен…
Юлька попыталась сглотнуть стоящий в горле комок, ничего не получилось, и тут у Миньки, похоже, лопнуло терпение:
— Ты лекарка или девка кухонная?! Чего нюни, как над убиенным, распустила?!
Будто нарочно подгадав, не дав Юльке отреагировать на Минькин окрик, из сеней раздался голос Матвея:
— Иди, страдалец жоподраный! Говорил же: "Лежи в телеге!", нет, в седло он полез! Перед девками покрасоваться захотел? Вот сейчас и предстанешь во всей красе, сразу перед двумя. Эй, помощницы! Принимайте богатыря, в тайное место уязвленного!
Неизвестно, что более отрезвляюще подействовало на Юльку, Минькина строгость или матвеевская ругань, но "крапивный" язык юной лекарки заработал сам собой:
— Ты мне не указывай! Надо будет, так на грудь паду и слезами омою, а надо — веником по морде отхожу! Мало мне настоящих раненых, так еще и ты по дури подставился…
— Вот и молодец, вот и правильно! — неожиданно расплылся в улыбке Минька. — Так меня, дуролома!
— Вот и лежи! Сейчас лечить тебя будем! — распорядилась Юлька и вышла в сени с неприступным видом, начисто позабыв, что помощниц можно позвать и голосом.
В "общей палате" творился сущий спектакль. Несчастный Роська лежал на животе со спущенными штанами, двое легко раненых держали его, видимо, чтоб не сбежал, а Матвей громогласно вещал, измываясь непонятно над кем — то ли над Роськой, то ли над Сланой и Полькой:
