— Уже нет, — возразила Ксеня.
Лида прислушалась. За стеной действительно царила хрустальная тишина — видимо, она и разбудила Лиду, уже привыкшую к стукам и шуршанию.
— И я не хочу уезжать, — Ксеня приложила к двери стенного шкафа раскрытую ладошку. — Хочу здесь жить. С ним. Он живой.
И изнутри в дверь шкафа громко постучали — трижды, с равным интервалом, полновесно и уверенно.
— Он живой… — повторила Лида и закрыла глаза.
— И он нас никуда не отпустит, — спокойно добавил из жаркой темноты Ксенин голос.
Было воскресенье, шесть часов вечера — то самое муторное, прозрачно-тягучее время, когда умирают выходные. Толпы людей, вцепившихся в последние мгновения почти свободы, осаждали магазины и кафе.
Супруги Сивоконь ссорились. Сил и желания для открытого, трескучего конфликта у них давно уже не было, и супруги бурлили тихо, изредка идя друг на друга в атаку с привычными обвинениями наперевес. К полосатым обоям прилипла гречневая каша из тарелки, запущенной ранее гражданкой Сивоконь не то чтобы в супруга, а скорее в изначально несправедливые основы мироздания. Гражданин Сивоконь пытался демонстративно смотреть передачу про автомобили, но его мысленный взор был прикован к жене, с глухим ворчанием перемещавшейся по квартире. Он представлял ее в виде темного, дымчатого пятна.
Зайдя в ванную, гражданка Сивоконь увидела на полу комочек мужского носка, пахучий и слегка отвердевший. У ее супруга сильно потели ноги, и она регулярно приобретала для него специальные стельки. Гражданка Сивоконь взяла носок двумя пальцами и мстительно понюхала. Потом вернулась в гостиную, где на диване перед телевизором клокотал гражданин Сивоконь, и, швырнув носок на пол, возвестила:
— Хам и неряха!
Гражданин Сивоконь выключил телевизор, испепелил жену неподвижным взглядом беспомощно близоруких глаз и скривил побелевшие губы:
— Истер-ричка!
Гражданка Сивоконь, заметив, как сжимаются его интеллигентные кулаки, отступила в другую комнату.
Гражданин Сивоконь рычал, как старый бульдог, пытаясь перемолоть во рту самые грубые и непростительные ругательства, адресованные жене, а сам думал о дряблости ее тела, которое вот уже несколько лет предоставлялось ему редко и неохотно. И соски ее теперь смотрели вниз, как будто им было стыдно. И родинка на подбородке, по которой он, рассеянный и подслеповатый, когда-то учился отличать ее от других миловидных брюнеток, выросла в ведьмину бородавку с тремя волосками. И в голове у нее теперь гулко и пусто, а стоит задать ей вопрос чуть сложнее обычного «что на ужин?», как она теряется, выкатывает ничего не понимающие глаза и начинает бессмысленно переспрашивать. Скоро она станет еще одной глупой старухой. Гражданин Сивоконь думал и о том, что супруга всегда была ничтожней него, просто он проморгал тот момент, когда восхитительная дурочка перестала быть восхитительной. Из них двоих только он всегда был полноценным человеком, а она — довесок, припек, утерянное эволюционное звено, вдобавок почему-то с претензиями и неприятным визгливым голосом. А когда-то пела и всем хвасталась, что у нее драматическое сопрано.
А свет, на котором так в данный момент напряженно существовали супруги Сивоконь, между тем заканчивался. Первыми это поняли избалованные заграничные астрофизики, но пока всклокоченные гении спорили с надутыми скептиками, язык пламени аккуратно слизнул научный центр и обсерваторию в придачу. Небо вспыхнуло оранжевым, и неведомая планета двинулась на Землю, вынырнув вдруг из укромной пространственной складки, и Солнце взбесилось, выбрасывая огненные плети, и даже ангел, прилетевший вострубить, испугался, фальшиво сыграл отбой и сбежал куда-то в район Альдебарана.
Гражданка Сивоконь вспоминала свою юность, теперь казавшуюся привлекательной и загубленной. Насмешливые одноклассники и однокурсники представлялись ей верными поклонниками, сальномордые циники — рыцарями с тайным трепетом в сердце, а юный грузин из соседнего дома, в действительности уехавший после окончания школы на историческую родину, в воображении гражданки Сивоконь вдруг повесился от неразделенной любви на чердаке.
Сам факт наличия на свете неблагодарного гражданина Сивоконя, на которого она променяла все это, и терпела его, и стирала ему трусы, мешал ей дышать. Нужно было срочно объяснить ему по пунктам, как следует с ней обращаться, в каком тоне разговаривать, как правильно реагировать на те кодовые слова, которыми она пытается выразить бродящие в голове смутные, слепые, многоликие желания. Гражданин Сивоконь был обязан наконец понять ее — или умчаться в прошлое, как фантик в недра пылесоса. Если он больше не способен быть манящим самцом, каменной стеной, пикантным собеседником (а он всем этим никогда и не был, просто марево, висящее над юностью, как над горячим асфальтом, исказило его заурядные черты), то пусть хотя бы будет чутким, пусть поддерживает и преклоняется.
