И два кита, на которых взаимно держался мир, сплелись верхними конечностями и двинулись навстречу концу света. А он вдруг отшатнулся от маленьких сутулых супругов Сивоконь (он — типичный служащий, бережно несущий сквозь жизнь портфель, она — типичная женщина из очереди, которую невозможно представить голой и любимой). Конец света заскулил, поджал протуберанцы и стал отступать, боязливо и неловко прибирая за собой: втыкая на место деревья, выравнивая дома, заглаживая трещины в земле и с отвращением вдыхая жизнь в торопливо починенные тела.
Супруги Сивоконь летели высоко, в ослепительном синем сиянии и крепко держались за руки. Пивной животик гражданина Сивоконя колыхался, как холодец, и величаво топорщились волоски над плешивой макушкой. Гражданин Сивоконь не сводил глаз со средоточия жизни и смысла — гражданки Сивоконь, кокетливо перебиравшей в воздухе ножками. А люди внизу не могли отвести взгляд от прекрасных летающих супругов и мечтали только об одном: чтобы с кого-нибудь из них свалился хотя бы тапочек, который немедленно будет подхвачен и сохранен как ценнейшая реликвия или даже святыня.
Вася с детства мечтал привлечь внимание человечества. И стихами, и песнями, и чарующей странностью обхождения, и на гитаре еще играл, и перформансы устраивал с веществами. И так правдиво изображал безумного гения, что в итоге действительно сошел с ума и спился.
И вот после того, как хладный Вася поступил куда следует, выяснилось, что, помимо прочих талантов, был он наделен печенью необыкновенной кривизны и нежно-голубого цвета. И вся прозекторская умилилась, потому что сроду не видела такой игры красок.
И повалило неблагодарное человечество смотреть на Васю. Точнее, на печень необыкновенной кривизны и нежно-голубого цвета, выставленную в специальной банке. Печень возили по музеям, а на разогреве у нее выступали сиамские близнецы и знаменитый младенец-анацефал. И слушок еще такой прошел, что лечит Васина печень от алкоголизма, слабоумия и мании грандиоза.
Так были вознаграждены Васины усилия.
Наивная голубоглазая Клавка приехала в Москву из деревни поступать в проститутки. Привезла промеж грудей завернутые в старый платок деньги на взятки. Мать, крестя и плача, наказывала — как устроится Клавка, пусть идет светиться в телевизор. На реалити-шоу какое-нибудь, а оттуда уже в модели и светские львицы набирают.
Мать каждый вечер включала телевизор и ждала, что покажут там Клавку или хотя бы какие-нибудь пикантные Клавкины детали. На выцветшие глаза старушки набегала слеза, и мелко дрожал подбородок.
А наивная, не нюхавшая жизни Клавка, которая и в деда Мороза еще верила, и в домовиков, и в гномиков почему-то — юная дура Клавка, бутончик весенний или, выражаясь сочно и народно, распуколька, взяла да и поступила в Москве учиться на ветеринара.
Это каково же матери было такое узнать.
Одна дерганая дама купила в аптеке новый утешительный эликсир. Так и написано было на флаконе: успокоит вас и вашего ангела.
Дама хлобысть ложку эликсира — и через правое плечо передает. А там ангел тоже весь такой дерганый, перья в разные стороны, только что даму чудом просто из-под трамвая вытолкнул. Ангел ухватил пузырек и: буль-буль-буль! А в голове его ангельской проносится: почему кому-то труба, кому-то звезда, а мне эта коза… Дама распознала проносящееся интуитивно и заплакала. Ангел заглянул в пузырек одним глазом и отдал эликсир даме: на! Там еще целая ложка!
Тихий оранжевый вечер, мягко падает снег. На лавочке плечом к плечу сидят дама и ангел и только изредка подергиваются.
Вообще у мужиков, в отличие от дам, ангелы плохо приживаются. То они их вместе с любимой «ласточкой» на трассе разобьют, то по морде ангельской заедут случайно, показывая «во-от такую щуку», а то выгонят, устав от ангельских увещаний. Последнее чаще всего. Один паренек ангела своего так выгнал, а теперь, как напьется, звонит ему и плачет. А ангелы ведь не возвращаются. Печальная история.
А одного ангела старушка покойная оставила за супругом присматривать. Так просила, так просила — он и дрогнул.
Муж покойной старушки — дед крепкий, молодцеватый. Но с замашками. Придет домой со позвякивающим пакетом — а дома уже подметено, котлетки пожарены, чай заварен, на стол накрыто.
— Дормидо-онт! — кричит дед.
И ангел, который никакой не Дормидонт, идет покорно сапоги с подопечного снимать. Иначе подопечный об пол грянется и будет спина месяц болеть, а то и больше.
— Разуй его превосходительство, — командует дед.
Потом за столом дед разливает водку — себе стакан, ангелу стопочку. Ангел кривится.
— Дормидонт! — строго говорит дед. — За здоровье его превосходительства!
