Пусть мы не нашли эту колдунскую шляпу для Штуковины и теперь через неделю или чуть более дадим дуба. Штуковина рванет, стерев с лица Старой Земли все живое. Да что там говорить, стерев Старую Землю в порошок. Для меня теперь это всего лишь досадная случайность. Легкая неприятность, вроде насморка. Грядущая смерть нисколько не огорчает принцессу Мусорной Долины Беатрикс Первую. Она счастлива. Покрыта с ног до головы илом, в мокрой одежде, в изгнании. Преследуемая всеми кто только о ней знает, она счастлива. Странное состояние, которое я испытываю в первый раз.
— Замерз? — говорю я. Фогель стучит зубами, но отрицательно машет головой.
— Это адреналин, Трикс, — поясняет он. — Если бы не ты…
Что он хочет сказать этой своей паузой, я знаю и улыбаюсь ему.
— Все это теперь бесполезно, Эразмус? Эту штуку мы не добыли и теперь все?
Он вздыхает. Да, теперь уже все. Даже если произойдет чудо и в Конторе его, наконец, хватятся, нам уже не спастись. Слишком мало времени, они не успеют переправить новую Машину. Вытягиваю руку и накрываю ей его ладонь. Мы еще можем взять штурмом поместье Понга, перебить всех, а старичку задать пару вопросов. В ответ он отрицательно машет головой. Не получится. Контакторы на старой Машине были сухими, а это значит, что ее распотрошили давно. Может быть, даже два месяца назад, а то и больше. Р’делительные контуры вне Машин столько не протянут, пересохнут и придут в негодность.
Положив одежду под голову, он устраивается рядом со мной. Совсем как теплый кролик. Мы держимся за руки, рассматривая сонное подмигивание неба. Эразмус пытается рассказать мне о далеких мирах, про Машины, людей, про то, как у них все устроено. Но я его не слушаю, я слушаю, как бьется его сердце. Совсем рядом.
Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем мы слышим, как кто-то продирается сквозь заросли. Словно стадо водяных быков, двигающее на водопой, только вместо мычания издающее деловитое похрюкивание. В котором безо всяких сомнений угадывается четыре баночки сброженной морковки на полтонны веса. Ва шарит в кустарнике в безуспешных поисках. Ему не помогает ни отличное зрение, ни слух. Растительность слишком густая, отчего мой дружочек обиженно кряхтит на ходу.
— Трикси. Трикси! — стараясь сохранить тишину зовет он, забывая, что производит шум сравнимый с целой армией оборванцев, вышедших на тропу войны. — Трикси, зайчик, где ты?
Зайчик! Это что-то новое! Не выдержав, я хихикаю, после чего мгновенно наступает тишина. Так и знала, что мой преданный бронированный дружок двинет на помощь. На глаза сами собой наворачиваются слезы.
— Мы здесь, Ва, — произношу я, и тут же оказываюсь в бетонных объятиях. Меня сгребают прямо с земли, небрежно откидывая Фогеля в сторону. Зарывшись лицом в колючую чешую, я улыбаюсь.
..
Тени от чахоточного костерка мечутся по стене из кустарника. На палках над ним досыхает наша одежда. Моя и Фогеля. Сушится, безвольно свесившись почти в огонь, от нее идет легкий пар. Мы перекусываем жесткими колбасками из последних колдунских запасов и цедим оставшуюся бутылку вина.
— И сколько времени осталось? — интересуется Ва, занявший стратегическую позицию. У тележки, с которой стоит лишь протянув лапу можно разжиться баночкой с пойлом. На морде у дракона написано глупое счастье наседки разыскавшей потерявшегося цыпленка. Иногда он кидает на меня застенчивый взгляд и счастливо шипит. Мой ненаглядный дружочек. Если подумать, он печется обо мне словно это и есть цель его существования, которая намного важнее охоты на рыцарей и пьянки.
— Неделя. Может меньше, я не знаю. У меня нет приборов, чтобы измерить конденсацию энергии на приемном контуре, — старательно объясняет необъяснимое Фогель, — возможно, даже через пару секунд.
Подбитый глаз моего милого Эразмуса заклеен листом подорожника, навязчивая забота дракона, который думал, что потерял нас навсегда и теперь с самым серьезным видом изображает лекаря. К своему синяку я его поначалу не подпускаю, но потом сдаюсь под напором историй о том, что Матушка вообще бы приказала мне лежать, и жить мне осталось недолго. На мои возражения, что нашим ранениям уже несколько дней и что раньше ему на них было плевать, мой дружочек не обращает внимания. Ва умеет быть настойчивым. По большому счету проще уступить, чем часами спорить с бронированной тушей в подпитии. В итоге лист подорожника крепко приклеен к моей груди, а я рассматриваю два промокших свитка, которые разложила на плоском камешке для просушки.
«Девчонку полюбому живой!»
«Иди ко мне, принцесса Беатрикс»
