Это дело стало для него колом на несколько недель. Он приезжал, угощался домашним вином, которое лукавая старуха готовила из забродившего вишневого варенья, водопроводной воды и водки, мучился животом, но ничего не мог добиться. На все мольбы и уговоры Алла Матвеевна обещала подумать об этом завтра. Подумать об этом завтра — было чем-то смутно знакомым. Володя зверел, плакал, умолял, но это завтра для него никак не наступало.
— Старая падла, — возмущался Володя паркуясь у знакомого переулка, к горлу подступала тошнота, а желудок недовольно сжимался.
Решив, наконец, поставить последнюю точку в старушачьей проблеме Жаба Клава, прибыл с собственным инструментом, решавшим все сложные вопросы: молотком, мотком бельевой веревки и стартовым пистолетом, переделанным под боевые патроны. Войдя в квартиру, он неосторожно выпил предложенное вино, в которое хозяйка добавила секретные капельки и тут же безвольно осел на табуретке в кухне. Зрачки его сузились, а черты лица обмякли.
— Что такое, Володенька? — забеспокоилась Алла Матвеевна, — Плохо тебе? Что делать-то хотел?
— Убить тебя, — сказал Володенька и хихикнул. — Квартиры твои переоформить и скинуть по-быстрому.
— Убииить хотел, — заинтересовано протянула собеседница. — А как?
— Придушить, чтобы ты карга старая документы подписала. А потом в лес вывезти.
— Интересно. А этот-то твой кто? — старушка кивнула на обмершего жабаклавского подельника, заложила ногу за ногу и принялась покачивать на носке домашний тапок. Плешивый юноша до этого вопроса, застывший столбом, слабо каркнул и попытался улизнуть из страшной квартиры.
— Стоять, — тихо велела Алла Матвеевна и спросила еще раз. — Ну, так кто он, Володенька?
— Этот? — переспросил собеседник, — так. Шваль. Папуас на прикорме.
Папуас на прикорме обреченно заскулил, но с места не двинулся. Большие серые глаза Аллы Матвеевны оказывали на него магическое воздействие.
— Получается, душегуб ты, Володенька? — улыбнулась собеседница и поправила седой локон, упавший на лицо.
— Получается так, — согласился Жаба Клава, глядя в пол.
— И много людей погубил?
Володенька молчал, бессмысленно вращая глазами.
— Ну так сколько? — допытывалась старушка.
— Двенадцать, — скорбно сообщил тот и вздохнул.
— Как апостолов. А тринадцатый ты — Искариот. Знаешь, кто такой Искариот?
В ответ Жаба Клава отрицательно мотнул головой.
— Ничего не знаешь, а туда же, — вздохнула хозяйка квартир, а потом приказала, — Ну так поди да застрелись. И мальчика своего прихвати. Хорошо?
Ее собеседник кивнул, поднялся с сиденья и схватив в охапку слабо сопротивляющегося, испуганного, нотариуса, отбыл.
После этих событий проклятый четырехквартирный дом знающие люди стали обходить стороной, пока в начале двухтысячных в район не сунулась группа компаний ГИК с блестящим проектом по сносу всего ветхого и постройке на его месте высоток.
Но и та обломалась. После визита Аллы Матвеевны на Баррикадную в головной офис ГИКа болбочущие на своем невозможном суахили таджики в оранжевых жилетах закопали вырытые под коммуникации траншеи, сняли заборы и растворились. А на доме сорок один появилась табличка «Охраняется государством». От чего государство охраняло Аллу Матвеевну было непонятно, но лихие люди навсегда отстали от ее крохотного зеленого закутка. Два соседних уже расселенных дома, попав в кильватер тотального невезения, тоже остались стоять с заколоченными окнами, остановившись где-то между жизнью и смертью.
Олька всех этих слухов не знала, а на чудесную охранную табличку внимания не обращала. Спустившись на первый этаж, она коротко нажала старомодную кнопку дверного звонка, заляпанную краской при последнем ремонте.
Хозяйка квартиры приняла деньги, а потом аккуратно купюра за купюрой расправила их. Сложила лицевыми сторонами вверх. Заметив надорванный уголок, она расстроенно посмотрела на него.
— Примут, как думаешь? — в коридоре плавал плотный аромат валерианы и старческой еды. Густо намешанного слегка пригорелого масла, капусты и жаренного. Уютный запах, которому казалось миллион лет, и он был всегда с самого начала времен.
— Конечно, примут, — стараясь говорить твердо пообещала Олька и честно взглянула в глаза старушки. Все равно менять деньги было не на что. То, что сейчас держали сухие руки Аллы Матвеевны было ее последними сбережениями. Собеседница недоверчиво хмыкнула, но деньги в карман халата положила.
— Чай будешь? Омлет есть еще и гренки. Я только завтрак готовила.
Олька бросила взгляд на худое, породистое лицо собеседницы на котором выделялись чуть тронутые помадой губы и кивнула.
— Ну пошли. — Алла Матвеевна развернулась и неожиданной упругой походкой направилась на кухню. Олька шлепала за ней рассматривая по пути книжные шкафы от пола до потолка за стеклом которых пыльным золотом светились корешки. Понять названия никак не получалось все они были латинскими буквами. Знания Ольки в этом предмете останавливались ровно на том уровне, чтобы объяснить залетному иностранцу, что он получит если заплатит. И то это была всего пара слов, в основном числительные, а действия замещались жестами.
