Понятно, что подобные крамольные вещи до 1986 года я мог читать лишь своим ближайшим друзьям. Среди них была и поэма «Предвестие», написанная в сумрачные 70-е годы. Эта поэма могла мне выйти боком, если бы кто-нибудь из моих друзей оказался неверным.
Но главное, что спасло: ни я, ни все мои друзья не поднялись до высот открытого протеста, как поднялся генерал Григоренко и его сподвижники.
Конечно, душа бунтовала и возмущалась, но кровавый режим навел такой страх, что пугала сама мысль о протесте. К тому же протест казался бессмысленным. С раннего детства запомнился мне ужас, внушенный арестом отца, а затем и отчима.
В дни вторжения наших войск в Чехословакию я наспех сложил частушку:
Частушку слышали коллеги по редакции, кто-то «стукнул»: я был отлучен от загранкомандировки и отправлен в «отстойник». (Кстати, в ту роковую августовскую ночь я вместе с Главным дежурил на выпуске ТАСС, где лежала фальшивка «Призыв ветеранов-коммунистов Чехословакии к Советскому народу о помощи», которая ждала лишь сигнала из ЦК для распространения в печати).
Но все-таки большинство из нас, даже несогласных с кликой лицемеров и узурпаторов, воспринимало отвагу диссидентов как безумие. Идти сознательно, без надежды на успех, на жесточайшие, изощренные муки в неволю и на смерть никто из нас не смел. «Предвестия» я мог отдать в русские издания за рубежом, когда был в командировке в Канаде в 1980—1982 г.г. И все же не решился.
Должен вам сказать, была еще одна не менее важная причина: отвергая правление тиранов и лицемеров, мы не могли отказаться от воспринятых с детства идеалов социализма и понятия о патриотизме. Непросто было перейти «на другую сторону», против своего государства.
Социализм для нас и, наверное, для многих наших людей, был идеалом общественной справедливости. Непросто стремиться от в общем-то добрых идей, провозглашенных еще на заре цивилизации. А наш народ глубже других народов воспринял идею социальной справедливости, на ее алтарь он положил больше всех мечтаний, и жизней, и мук».
