Сборник работ. Двухтысячные полностью

Последний год работы — невидимая миру драма. «Аджубея временами заносило. В узком кругу, чаще всего за рюмкой, он стал резок и неосторожен в оценках. Сам слышал, как он пренебрежительно отзывался о соратниках Никиты Сергеевича: «Как ему нелегко работать, ведь его окружение — серость и посредственность» (Илья Шатуновский). Это доходило до Брежнева, Суслова, Шелепина.

Чувствуя, как земля уходит из-под ног, Аджубей тем не менее стремился к государственной карьере, так же вслух говорил о том, что перерос «Известия». Его частое: «Я — член ЦК!» означало, что он «считает себя частью партийной номенклатуры, а не журналистского сообщества. Между тем, номенклатура-то вовсе не считала его своим» (Владимир Скосырев).

Роковое 14 октября 1964 года. Раннее утро. Пленум еще не состоялся, но наверху все всё знают. Во «Внуково» встречают президента Кубы Освальдо Дортикоса. Здание аэропорта еще украшает (последние минуты) огромный портрет Хрущева. Многочисленные маленькие Хрущевы в руках представителей общественности. Согласно протоколу приезжает Аджубей, выходит к самолету, и стоящие вдоль красной ковровой дорожки партийно-государственные бонзы, как по команде, поворачиваются к нему спиной.

Только Анастас Иванович Микоян подошел и поздоровался за руку.

Пленум ЦК одним решением снял с работы Хрущева и Аджубея.

В этот день рядовые сотрудники «Известий» постеснялись зайти к нему. А заместители главного, прежде не отходившие от него ни на шаг, и члены редколлегии — все как один попрятались по закуткам. Из «Недели» пришел художник Юра Дектярев, он, единственный, проводил Аджубея из редакции. На выходе Алексей Иванович остановился возле вахтера и набрал телефон Андрея Золотова:

— Андрей, я на вас тогда наорал, простите меня.

На другой день он приехал в редакцию, прошел по рядовым кабинетам, попрощался с сотрудниками.

— Простите, если что было не так. Я? Я — журналист, не пропаду.

Как мог так жестоко ошибиться в своем ближайшем окружении? Трудно доверчивому властителю (а он был доверчив) разглядеть подчиненных: умное лакейство не отличишь от преданности, а хитрую ложь — от правды.

Это тоже в природе власти.

Всего несколько месяцев назад, когда Аджубею исполнилось сорок, очередь желающих поздравить его тянулась почти как в Мавзолей Ленина — от самого Моссовета. Теперь на той же улице Горького Алексей Иванович с улыбкой протянул руку закадычному знакомцу — и тот стремительно перебежал на другую сторону.

Советская власть умела мстить.

Когда-то снимали с работы замечательного редактора «Комсомольской правды» Юрия Воронова. Он ребенком перенес блокаду и не мог, до боли сердечной, слышать немецкую речь. Его отправили на много лет собкором… в Германию.

Аджубея хотели выселить из Москвы. Предложили должность зам. главного редактора в областной газете. Он отправил письмо в ЦК, написал о том, что мать тяжело больна, он не может бросить ее.

Ему предложили работу в рекламном журнале «Советский Союз», которым руководил ортодокс Николай Грибачев. «Звучало почти насмешливо: зав. отделом очерка и публицистики в журнале, где фактически не было ни того, ни другого» (Станислав Сергеев). Публиковаться под собственным именем запретили, взял псевдоним — Родионов. Кабинетик на двоих, рядом с вахтером (бывшая кладовая для фотоаппаратуры). Зарешеченное окно упиралось в стену соседнего дома. И спаренный телефон: звонили Аджубею — отвечал вахтер.

Уже Алексей Иванович, случалось, страдал от хамства главного.

Люди по старой памяти обращались к нему за помощью, и он, когда мог, помогал, пользуясь старыми связями.

Алексей Иванович и Рада Никитична поехали отдыхать в Сочи. Впервые поселились в гостинице. Вечером поселились, а утром директор позвонил в сочинский горком, и гостей выставили на улицу (хотя Аджубей еще оставался депутатом Верховного Совета СССР).

У него сгорела дача. Чтобы построить новую, на Икше, стал распродавать домашние вещи, одежду, фамильные драгоценности. Дачу построил и очень ее любил. Но и она сгорела, тоже дотла… Соседом по дачному поселку был Володя Кривошеев. Рассказывает, как Алексей Иванович смотрел на пылающий дом и ни один мускул не дрогнул на его лице.

Он не стал погорельцем.

Все 20 лет, которые провел Аджубей в изгнании в центре Москвы, практически в любой командировке, в самых глухих углах страны люди спрашивали: «А где сейчас Аджубей?»