Спускаемся на первый этаж. Там столовая такая, закрытая, штабная. Ну, и вот полковник там балагурит ─ официантке: «Шурочка, накорми. Отличный малый, вот жених вам, вот жених!» Такую вот несет х…ню, которую умеют плести в армии для солдат и младших офицеров. Шурочка улыбается: «Я принесу ему яичницу из четырех яиц». «Из восьми!» ─ приказал полковник.
Поел я тогда здорово. Поднимаемся наверх, там в конце коридора его кабинет из трофейной мебели вишнево-красного цвета. Я такие видел в Германии. Диван, обтянутый бархатом. Полковник, оказывается, начальник отдела кадров Прикарпатского военного округа. Звонит: «Ахметов, у тебя все готово? Ну мы сейчас зайдем».
У Ахметова полковник протягивает мне деньги. Десять тысяч! В то время хороший, опытный врач получал 635 рублей. «Володя, это только аванс. В ближайшее время рассчитаемся». И в течение недели мне выплачивают еще около тридцати тысяч! Деньги бешеные. За все тринадцать теперь уже с половиной месяцев.
С момента отправки телеграммы, заметьте, не прошло ни одной рабочей минуты. Воскресенье забудьте ─ выходной. У Сталина на письмах сидело, по моим данным, 170 человек. Но работали не только они. Все телеграммы в адрес вождя шли под грифом «правительственная». И все телеграммы или письма, особенно в войну, строго запрещалось задерживать.
И вот я представляю, как в воскресенье утром дежурный Особого отдела ЦК получает мою телеграмму и тут же звонит дежурному генералу Министерства обороны: «Прошу разобраться!» Генерал срочно сообщает дежурному по Прикарпатскому военному округу. Тот немедленно докладывает в отдел кадров. Все закрутилось.
…Историю эту Владимир Осипович рассказывал мне в первый раз лет восемь назад. Говорил подробно, очень спокойно, потому что это был только пролог к другому, главному событию, которое его потрясло. Почти полвека прошло после той телеграммы.
В середине девяностых в Эстонии, в Палдиски, была ликвидирована база атомных подводных лодок. Русских офицеров бросили на произвол судьбы. Вот когда голос Богомолова загремел.
─ Вы представляете ─ 319 офицеров, в том числе 25 или 35, не помню точно, капитанов 1 ранга, брошены вместе с семьями, живут в холодных бараках, никому не нужны. Это же ужас! По телевидению капитан 1 ранга на всю Россию говорит: мы с тремя сотнями подписей трижды обращались к президенту России Ельцину! Пять раз обращались к министру обороны Грачеву! Много раз обращались в военную прокуратуру! Ни ответа ни привета.
Знаете почему? У нас нет государства! Нет! Когда я отправлял свою телеграмму после войны, государство ─ было! Работала система.
─ Но в этой системе оказался и старший лейтенант Седых, который фактически ни за что получил 25 лет. За которого вы вступились и пострадали.
─ Да я не идеализирую Сталина, считаю его одним из величайших преступников в истории человечества. Разговор о другом: было государство, и оно работало. Если военнослужащий обращался в прокуратуру, реакция следовала немедленная. Государство может быть тоталитарным или демократическим ─ но оно должно быть.
─ Ну, а все же, что стало с Седых?
─ 25 лет он не сидел. 5 лет. В 1955 году, сразу после освобождения, приехал в Москву, разыскал меня. Совершенный старик, хотя было ему лет 35. Без волос, без зубов. На лесоповале он получил инвалидность. После нашей встречи Седых прожил еще года три.
Богомолов защищал рукописи и в самом прямом, дворовом смысле. Он возвращался домой, в парадной уже протянул руку к кодовому замку, когда на него напал молодой бандит. Владимир Осипович так крепко прижал к груди кейс с рукописью, что нападавший решил: там деньги. Богомолов отбивался ногами. Случайный прохожий спугнул бандита.
Владимир Осипович сообщил не без мальчишеской гордости:
─ А все же я не уступил, не-ет. Отбился.
Ему наложили на лицо девять швов.
─ Уже Ерину, милицейскому министру, доложили. Теперь найдут, я лицо запомнил.
─ Не только не найдут, но и искать не будут.
─ Почему? ─ спросил наивно мудрый Богомолов.
Не нашли. И не искали. Ему даже никто не позвонил.
Богомолова множество раз приглашали вступить в Союз писателей СССР. «А что ─ меня там писать научат, что ли?» ─ «Ну зачем вы так. У нас свои дачи, дома отдыха, санатории. Своя поликлиника». ─ «Не надо: у меня жена ─ врач». Или отвечал: «Я вступлю, а вы меня будете заставлять письма подписывать ─ против Синявского, Солженицына, Сахарова».
«Террариум сподвижников» ─ так он называл Союз писателей СССР.
В восьмидесятых готовилась большая наградная акция. Богомолова предупредили, что и его собираются отметить.
─ Посмотрим, каким орденом они меня обосрут, ─ сказал он жене.
Позвонили из наградного отдела, поздравили, объявили день и час, когда он должен явиться в Кремль для торжественного вручения ему ордена Трудового Красного Знамени.
─ Не пойду, ─ ответил просто.
─ Почему?
─ Меня в Кремль не пустят в кедах.
Представляю, как вытянулись лица высоких чиновников.
К кедам он тогда еще только начинал примериваться, другую обувь израненные ноги переставали принимать.
