Я открываю форточку. Щелкаю зажигалкой, закуриваю. Кашляю. Улыбаюсь. Жду. Тикают настенные часы. Сгорают сигареты. Закипает и отключается чайник. Я игнорирую его. Я жду возвращения детей.
Слышу я наконец, как открывается замок дверной. Слышу голоса их удивленные и в тоже время радостные, ведь не думали они, что вернусь я сегодня.
Я выхожу в прихожую. Стоят они передо мною, смотрят, улыбаются, и чистота улыбок этих наполняет сердце мое любовью и болью.
Я обнимаю детей, сразу двоих и чувствую, что сейчас захлебнусь, потону в волнах нежности, настолько сильно, неимоверно и безгранично люблю этих ребятишек.
Вновь закипает чайник. Сын и дочь садятся рядом со мною. Мы пьем горячий кофе, и он горчит, а торт, купленный Танечкой два дня назад, слишком жирен и не свеж уже. Не обращаем мы на это внимание. Смерть нашей мамы заставила по-иному взглянуть друг на друг. Мы научились прощать по-крупному, а на мелочи, такие как кофе или торт, мы и вовсе не смотрим.
– Как в школе? – спрашиваю я у Танюши.
– Все хорошо, папа, – отвечает она и дотрагивается до моей руки. – Все в порядке. Не волнуйся. Тебе вредно.
– Слава Богу, – вздыхаю я и чувствую, что сейчас расплачусь. – Заботливая моя.
Танечка прижимается ко мне совершенно по-кошачьи. Я глажу волосы дочки, мягкие такие, каштановые, очень похожие на волосы мамы ее умершей.
– Не переживай, папочка, – говорит Мишенька и обнимает меня за плечи. – Я ведь теперь не маленький, а Танька и совсем уже взрослая.
– Как же я могу за вас не переживать?! – говорю я строго, но улыбаюсь. Ей ведь только пятнадцать, а тебе всего лишь десять. Постоянно я вас бросаю, оставляю. Тяжело ведь вам, маленьким, одним справляться.
Дети смотрят на меня с любовью и укором.
– Мы ведь все понимаем, папа, – говорит за двоих Танечка. – Мы ведь все уже понимаем…
– Ага, – добавляет в подтверждении сестриных слов Мишка.
Так мы сидим вместе и болтаем до самого вечера.
– Завтра к маме поеду, на кладбище, – говорю я перед сном на прощание и смотрю на детей.
Сынок и дочка молчат, со мною не просятся. Знают они, что один я к Мариночке езжу, целый день у могилки ее проводя. Знают они, что плачу я у могилки родной и не хотят смущать меня слезами этими.
– Цветов отвезу я маме завтра, ее любимых – ландышей серебристых и лилий королевских.
Детки мои притомились и спать отправились. Я же долго сидел еще на кухне под форточкой. Курил. Думал над словами Антона Борисовича.
«Да пусть и так даже! Что же из этого?! Пускай это правдой будет натуральною! Не брошу я их никогда, не оставлю! Все я сделаю для них, кровь свою по каплям выцежу, жизнь отдам по частям или в целости, душу заложу в ломбард дьявольски, не задумываясь ни на секунду! В девятый раз мне ложиться в больницу придется? Да хоть в сотый! Хоть в тысячный, хоть в миллионный! Ведь после каждого раза домой я возвращаюсь, к ним, к деткам своим ненаглядным! Каждый раз обнять их могу, приласкать, приголубить. Пусть на неделю, на день, на час. Да хоть бы и на миг… Как бы плохо мне не было, в какие бы чернушные глубины не забрасывало меня сознание мое уставшее и организм больной. Детей я не брошу никогда…
Тушу я сигарету очередную. Встаю. Иду в детские комнаты. Беззаботно спят детки мои. Знают, что папа их дома и ничего не случится плохого или неположенного.
«Хороший все-таки человек Антон Борисович, – думаю я и целую спящую дочку. – Смелый он очень, мужественный. Правду жестокую сказать не побоявшийся…»
«Прав он, доктор этот», – думаю я и глажу по голове разметавшего на кровати сына.
Знаю я, что надолго дома не задержусь. Пройдет день, три, пять, неделя. Аллергические позывы вновь потянут меня в лекарственные недра больниц и госпиталей.
«В девятый уже раз, – думаю я, но не пугает меня эта цифра. Ведь смысл в ней есть и цель у меня присутствует.
И пусть это не поможет в очередной раз. Но ведь когда-нибудь поможет?! А даже если и нет. Ведь позволяет мне лечение обратно домой возвращаться, к своим детям, которых люблю больше, чем жизнь собственную.
«Пусть валятся на нас несчастья. Что ж с того?! Ведь на дне этого глубокого короба страданий, что дарует человеку жизнь, всегда остается надежда.
Доктор неврологии Семен Андреевич Дельский очень волновался. Эта черта была для Дельского характерна, но сегодняшнее волнение выходило за рамки «волнения обыкновенного».
Еще бы! Именное приглашение на гербовой бумаге, врученное вежливым юношей с тонкими усиками, исходило от самого академика Снежницына! Дельский не представлял для чего он – скромный работник рядового НИИ понадобился руководителю Международной Неврологической Лаборатории, но открыв конверт едва не бухнулся в обморок.
Взяв себя в руки Семен Андреевич перечитал приглашение семь раз. Отложил, включил телевизор. Открыл журнал «Основы самокопания», заварил чай и уставился в окно, временами прикасаясь к заветному конверту. Лег рано, но сон никак не шел. Проворочался всю ночь, лишь под утро провалившись в сумбурные сновидения.