За что мне все это?Февральской теплыни подарки,поблажки небес:то прилив, то отлив снегопада.То гляну в окно:белизна без единой помарки,то сумерки выросли,словно растения сада.Как этого мало,и входит мой гость ненаглядный.Какой ты нарядный,а мог оборванцем скитаться.Ты сердцу приходишься братом,а зренью — наградой.О, дай мне бедоюс твоею звездой расквитаться.Я — баловень чей-то, и не остается оружьяума, когда в дар принимаютвой дар драгоценный.Входи, моя радость.Ну, что же ты медлишь, Андрюша,в прихожей,как будто в последних потемках за сценой?Стекло о стекло, лоб о губы,а ложки — о плошки.Не слишком ли это?Нельзя ли поменьше, поплоше?Боюсь, что так много.Ненадобно больше, о, боже.Но ты расточитель,вот книга в зеленой обложке.Собрат досточтимый,люблю твою новую книгу,еще не читая, лаская ладонями глянец.Я в нежную зелень проникнуи в суть ее вникну.Как все зеленеет —куда ни шагнешь и ни глянешь.Люблю, что живу,что сиденье на ветхом диванегостей неизбывных его обрекло на разруху.Люблю всех, кто жив.Только не расставаться давайте,сквозь слезы смотретьи нижайше дивиться друг другу.<p>* * *</p>Пришла. Стоит. Ей восемнадцать лет.— Вам сколько лет? — Ответила:— Осьмнадцать.Многоугольник скул, локтей, колен.Надменность, угловатость и косматость.Все чудно в ней: и доблесть худобы,и рыцарский какой-то блеск во взгляде,и смуглый лоб… Я знаю эти лбы:ночь напролет при лампе и тетради.Так и сказала: — Мне осьмнадцать лет.Меня никто не понимает в доме.И пусть! И пусть! Я знаю, что поэт! —И плачет, не убрав лицо в ладони.Люблю, как смотрит гневно и темно,и как добра, и как жадна до боли.Я улыбаюсь. Знаю, что — давно,а думаю: давно ль и я, давно ли?..Прощается. Ей надобно — скорей,не расточив из времени ни часа,робеть, не зная прелести своей,печалиться, не узнавая счастья…<p>* * *</p>
