Рома:
– В последнее время все ваши интервью практически посвящены художественному руководству Театром имени Пушкина. Я же хочу вспомнить дела давно минувших дней: вашу работу в Студии “Человек”, и в частности спектакль “Маяковский”. Тогда писали, что роль Маяковского для Козака не просто роль. Что это было и как это было?
– Наверное, с этой роли я ощутил, что могу претендовать на то, чтобы стать артистом. Это произошло не только благодаря Маяковскому. Главной виновницей стала Людмила Рошкован, которая в то время руководила в Институте связи театром-студией “Человек”. Я был студентом этого института и, увидев объявление, сразу же пришел в студию, хотя до этого никогда об актерстве не помышлял и занимался исключительно физикой. В студию меня приняли, хотя и не без скепсиса, я читал какие-то юморески. Людмила Романовна сказала: “Если ты думаешь, что это эстрада, то ты не туда пришел”. Я человек самолюбивый, упрямый и поначалу обиделся, но потом, включившись в работу, пришел в восторг от тех людей, которые составляли костяк студии, и от атмосферы студийного единства. Сейчас иногда к студийности относятся иронически, но тогда она действительно существовала. Я был счастлив даже тогда, когда изображал в массовке бойца с винтовкой. А потом, видимо что-то узрев во мне, Людмила Романовна предложила мне роль Маяковского. И начался совершенно другой этап в моей жизни.
Этот спектакль был о любви, хотя речь шла и о стране, и о сомнениях поэта. С первых шагов по “планете Театр” мне дали понять, что театр – это сердечное дело. Мне повезло, потому что многие доходят до этого очень поздно, а некоторые вообще не доходят.
Я привык ученье воспринимать так: учить следует не тому, что должно получаться в результате, а тому, чего еще не знаешь. Тому, чего тебе не хватает. И тогда у тебя в голове рождается что-то свое. Настоящий педагог – это тот, кто помогает тебе узнать самого себя, а не показывает, “как надо”…
– Как формируется режиссерское мировоззрение? Это сумма накопленных знаний или нечто не зависящее от тебя, как походка, например?
– Это хорошее сравнение – походка. Нет людей, ходящих одинаково. Режиссера формирует его жизнь: друзья, актеры, женщины, которых ты любишь. У режиссера в отличие от художника или музыканта нет других инструментов, кроме собственных нервов и собственной биографии. Хотя, конечно, необходимы и какие-то основополагающие профессиональные знания. Но сейчас время дилетантов. Сейчас этим может заниматься любой, лишь бы были деньги и связи. Это ужасно, потому что перекрывается дорога профессионалам.
– Вы производите впечатление человека интеллигентного и даже ранимого. Как эти качества сочетаются с необходимостью быть жестким руководителем?
– Спектакли – это ведь тоже маленькие театры… Ну, наверное, есть что-то, что позволяет влиять на людей, сплачивать, создавать компанию. Для меня очень важно, чтобы вокруг были равновеликие по таланту люди и чтобы была атмосфера… Как сказал Бернард Шоу о Шекспире и Пушкине: “Они владеют божественным легкомыслием”. Я очень люблю, когда это божественное легкомыслие возникает в совместном творчестве. Тогда может быть высечена искра в будущее.
Люди боятся делать такое, что вызывало бы у зрителей слезы. Я тоскую по такому искусству, потому что сам сентиментальный человек. И сколько бы ни смотрел фильм “Отец солдата”, реву как белуга.
(Из интервью Павлу Подкладову.“Ваш досуг”, 18.03.2002)
