Редко когда встречаешь человека, с которым понимаешь друг друга без лишних слов, который не болтает, бессмысленно растрачивая время, а мгновенно готов к действию, к спасению, к помощи. Редко встречаешь человека, совпадающего в понимании дружеского общения, воспитания, чуткости, такта; который чувствует интонацию, паузу, молчание; с которым комфортно и в путешествиях, и на светских мероприятиях, и просто за кухонным столом. Где бы Таня ни появлялась, она становится центром внимания и всеобщего любопытства: тонкая, высокая, удлиненные линии ее тела всегда изысканны, потрясающий женский шарм и элегантное чувство стиля выделяют ее из толпы.
Таня прошла рядом со мной все московские месяцы Роминого лечения, она была рядом и в самые тяжелые дни его ухода, и в дни прощания. Сейчас, когда мысленно я перебираю череду событий, связанных с Таней, я снова и снова понимаю важность и необходимость этого человека в нашей с Ромой, а теперь и в моей биографии. Когда остаешься в одиночестве, пугаешься и теряешься от многих самых простых вещей, остаешься без опоры, без плеча, словно ребенок, оказавшийся вдруг в мире взрослых, не очень понимающий, как справляться без защищенности, к которой привык… Таня мне дает это ощущение защищенности, и это для меня бесценно.
Серёжа – единственный человек, который в нашем закрытом от всех доме бывал часто. И бывал он часто потому, что никогда не спрашивал, можно ли зайти, звонил, говорил, что едет, и приезжал. Широкий, преданный своим друзьям человек, с огромным желанием бросаться на помощь при первой необходимости; веселый и шумный, с ним всё бурлит и кипит, будь то праздник, путешествие, застолье. Мы не сразу сошлись, Рома уже был с Глинкой в дружбе, а я всё еще приглядывалась, приноравливалась… Меня смущала в нем эта лихость, спонтанность, бравурность. Я шла с ним на контакт с трудом, но, наблюдая за ним, всё чаще и чаще видела проявления благородные, великодушные, редкие по своей искренности и самоотдаче.
Когда пришла беда, Глинка и окружавшие его товарищи, которые стали друзьями Ромы, приняли решение и взяли на себя возможность это решение осуществить – ехать в Германию лечиться. Всё было сделано молниеносно. Рома уехал в Висбаден. Начался долгий путь, тяжелый путь.
Каждое мое утро начиналось с голоса Серёжи, он звонил всегда рано, зная, что я не сплю. Так было много лет, и до ухода, и после ухода Ромы, он и сейчас, по прошествии семи лет, звонит мне по телефону, заставая меня в разных частях мира, и каждый раз задает один и тот же вопрос: “Ну, как ты?”, и этот простой вопрос делает мою жизнь легче. Видимся мы с ним не часто, он всё время торопится, суетится, отвечает на бесконечные телефонные звонки, но бывают встречи, когда мы остаемся одни, в тишине, часами он мне рассказывает о своей жизни, о своих детях, я рядом с ним могу молчать, слушать, за встречу сказать всего несколько фраз, и мне нравится эта форма общения – она не требует от меня нарушения моей молчаливой сути. Я спокойна. Я молчу.
Отношения и с Таней и с Серёжей глубоко личные, о многих самых ярких, острых моментах проживаемой рядом жизни не расскажешь, это закрытая для всех территория, многое из того, что мы прошли вместе, должно остаться абсолютно между нами, в тишине.
Мы уже несколько лет знали о болезни Табакова. Он затухал на глазах. В сентябре, выходя после репетиции “Катерины Ильвовны” в “Табакерке”, у входа в театр я наткнулась на распахнутую дверь машины, в которой сидел Олег Палыч. Было без пяти минут семь, и вечерний спектакль “Чайка”, где он играл Дорна, начинался через несколько минут. Вокруг машины стояли администраторы и дирекция театра, уговаривая его выйти и пойти в гримерку, чтоб начать спектакль. Олег Павлович упирался, как маленький ребенок, глаза его отражали боль и тоску… После долгих увещеваний он всё же вышел и, увлекаемый сильными и заботливыми руками помощников, зашел в театр, но спектакль пришлось задержать на сорок минут. В антракте опять была задержка почти в час: он отдыхал, а потом захотел есть – все понимали, что выходы на сцену для него и необходимый допинг, и попытка удержаться за жизнь, и в то же время тяжелое усилие, которое иногда было непосильным.
Олег Палыч относился ко мне с почтением и симпатией, я это чувствовала. Отмечал мои спектакли, говорил о них с интересом и несколько раз предлагал роли в готовящихся постановках на сцене МХТ. Я отказывалась. Его мои отказы раздражали. Но своего доброго расположения ко мне он не терял. Всегда, увидев меня, широко раскрывал объятия, игриво называл “Алкой”, выказывая всяческое расположение.
