Но теперь ему нужно печенье. Дешевое печенье, которым торгуют проводницы. Видимо, оно тоже часть ритуала. Сашка поднимается и идет в коридор. Уже стемнело, но в коридоре горит яркий свет. За черными прямоугольниками окон то и дело пролетают всполохи фонарей. Тихо, только колеса стучат. Их элитный вагон хорошо если заполнен на треть, и все пассажиры – почтенные старцы, исполненные чувства собственного достоинства: славно трудились всю жизнь, теперь отдыхаем на заработанные. Именно поэтому в коридор Всеволоду Алексеевичу лучше не соваться – тут как раз его целевая аудитория прогуливаться может. Замучают просьбами об автографе или совместном фото.
Сашка доходит до купе проводников. Дверь у них открыта, но заглянуть внутрь Сашка не успевает. До нее доносится знакомая фамилия, и она невольно останавливается.
– Ой, ладно, новость! Да Туманов с семидесятых годов кобелировал. Весь Союз об этом знал. Сколько я историй наслушалась про артистов! Хоть книгу пиши. Да и сама навидалась здесь, на железке. Как они на гастроли едут, так дым коромыслом. Всегда при бабах. И Севушка не исключение.
– Да я понимаю. Но сейчас-то! Старый конь, блин. Который борозды не испортит. Он хоть помнит еще, где та борозда находится? И девка-то не красавица. Видимо, уж какая согласилась. Вот ты мне скажи, Андреевна, чего этим мужикам надо, а? Ты жену его видала? Имя у нее какое-то заковыристое. Полина? Арина? Черт разберет. Красивая тетка, глазищи огромные! Всегда с причесочкой, с маникюрчиком, платья у нее яркие, фигурка ничего так. Хотя лет ей тоже до хренища. Ну, пластика само собой, с ее-то бабками, сама понимаешь. Но общий вид! Вот чего от такой гулять? Ладно, была бы мымра в халате.
– Так он, вроде развелся, нет? В газетах писали что-то. Я не вникала, своих проблем хватает, еще о звездунах этих думать.
– Не развелся, я сейчас в интернете специально посмотрела! Просто оставил ей все и уехал в какой-то Задрыщинск к этой бледной моли. Ну и что у них в мозгах, у мужиков, а? У той его Арины один недостаток был – пустая она. Столько лет прожили, а ребеночка не нажили.
– Так, может, он надеется, что эта родит?
– От святого духа, что ли? Ты посмотри, дед на ладан уже дышит. Чем он ей ребеночка заделает? Пальцем если только.
Сашка разворачивается и уходит. Идет до конца вагона, открывает тяжелую дверцу и оказывается в тамбуре. Он уже не такой нарядный, как коридор. Без ковровых дорожек и ярких ламп. С облезлой мусоркой, набитой окурками. Курить в поездах нельзя, но кого бы это волновало. Хорошо, что пачка при ней, в кармане. И зажигалка. Запах, конечно, останется. Тамбур уже прокурен насквозь, тут только постой пять минут и словно в пепельнице искупался. Но Сашка все же закуривает.
Обижаться не на что. Все правильно. Обычная женская психология, такая же обычная философия. Нет ребенка – нет семьи. Красивая баба, да муж гулящий. Молодая по умолчанию шлюха. Еще и страшная. Что толку им объяснять? Может, ей еще и интервью дать? На Первый канал пойти, в какое-нибудь популярное шоу? Смешно же. Пока молчала и пряталась в своем Задрыщинске, не важно, на Алтае ли, в Прибрежном ли, все было хорошо. А теперь изображаешь, Сашка, из себя светскую львицу? Ну и получи все то, что Зарине всегда доставалось. Думаешь, мало за ее спиной шептались? Да всю жизнь, все двадцать лет? Тридцать? Сколько-то там лет ее жизни с Тумановым все только и выдвигали версии, почему у них детей нет. Что аборты она делала, что он бесплодный, что твари они оба эгоистичные, из детского дома ребеночка не взяли. Ну и про похождения его только ленивый не писал. Зарина терпела, молчала, если выходила в свет, то с таким лицом, что близко подойти не захочешь. И Сашка невольно прониклась к ней уважением.
– Ревем?
Вот только его тут не хватало! Сашка резко оборачивается. Стоит в дверях, придерживая створку ногой. Мрачный. Все понял, конечно. Но как? Тоже за печеньками сходил, ее не дождавшись? И дослушал тот увлекательный разговор?
– Не ревем, а плачем, – хмуро поправляет Сашка, утираясь рукавом.
Всеволод Алексеевич цокает и достает из кармана джинсов белоснежный, наглаженный платок. Франт, чтоб его.
– Вам не надо тут. Накурено очень. Пойдемте в купе.
– Пойдемте, – хмыкает он. – Чай уже остыл три раза. Я новый велел принести. И печенье в конце-то концов. Я бы еще ножку куриную съел, пожалуй.
Сашка вымученно улыбается. «Улыбаемся и машем». Ему не нужны ее слезы. А ты что, хотела, чтобы он тебя пожалел?
Он закрывает за ней дверь в купе. А потом вдруг берет за плечи.
– Первой леди быть тяжело, девочка. Привыкай.
Голос мягкий, бархатный. Тот самый, который ее всегда с ума сводил.
– Я не просила меня делать первой леди. Меня всю жизнь устраивала роль вашей тени. Почему я должна привыкать?
