Ночь Сашка практически не спит, думает о предстоящем дне. О том, как поговорить со Всеволодом Алексеевичем. Одно дело пообещать Свешникову, что не будет присутствовать при болезненных манипуляциях, наблюдать которые ей хотелось меньше всего на свете. И другое дело, сказать Туманову, что бросит его в тот момент, когда особенно нужна. Проворочавшись до рассвета, понимает, что просто не сможет так поступить. Мало ли о чем они там со Свешниковым договорились, мало ли чего она хочет и не хочет. Зато Всеволод Алексеевич безмятежно спит, в какой-то момент Сашка ему даже завидует, а к пяти утра на полном серьезе рассматривает вопрос, не всадить ли и себе пару кубиков волшебного лекарства. Но потом все-таки засыпает собственными силами.
Будильник срабатывает ровно в семь, потом в семь ноль пять, в семь десять. В семь пятнадцать раздается зычный, хотя и сонный баритон:
– Да выключи ты эту мерзость, в конце концов!
– Вы не любите Поля Мориа? – тоже сонно бормочет Сашка, пытаясь продрать глаза.
– Я не люблю отвратительное исполнение. У тебя басы валят, а верха звенят. Давно пора купить тебе нормальный телефон.
– Можно подумать! Нормальная у меня полифония. Ну не айфоны ваши хваленые. Так, Всеволод Алексеевич, мы встаем. Я что, просто так будильник включала?
Сашка вовремя замечает, что он переворачивается на другой бок с явным намерением поспать еще.
– Зачем? Мы куда-то торопимся?
– В восемь начинается обход. Вы ведь хотите к этому времени быть умытым, побритым, красиво одетым?
– Господи, я уже забыл, где мы, – стонет он и накрывается с головой простынкой. – Лучше бы не просыпался, честное слово.
Сашка тяжело вздыхает и идет к нему. Садится рядом, стаскивает простынку.
– Всеволод Алексеевич, ну несколько дней надо потерпеть. Сегодня вам отремонтируют колено, потом легче уже будет. Массажи там всякие, прогревания.
– Дерьмовая еда, иголки в руках и подъемы в семь утра. Не жизнь, а праздник, – констатирует он.
– Неправда, еда тут нормальная, обычная. Днем будет время доспать. А иголки… Ну хотите, я вам порт-систему поставлю, временно, чтобы каждый раз не колоть?
– Не хочу, это еще хуже. Колоть ты будешь?
– Ну а кто?
– А массажи тоже ты?
– Нет, специально обученные люди. Вам же не обычный массаж нужен, а лечебный.
– В чем разница?
Он садится на кровати, морщась растирает колено, чтобы встать. Цепляет на пояс дозатор инсулина, ночью лежавший рядом на кровати.
– Лечебный более интенсивный. А обычный – это скорее про «погладить», а не про «вылечить», – усмехается Сашка.
– Ну не скажи, иногда погладить и есть вылечить. А где мне взять чем побриться? У вас тут зубные наборы в номера кладут?
– Ага, и приветственный коктейль от отеля приносят. Все ваши принадлежности уже в ванной комнате, Всеволод Алексеевич. Я еще вчера всё приготовила. Тенниски в шкафу.
– Еще и тенниску надеть? Тебя смущает мое голое пузо?
– Меня вообще ничего не смущает, но сейчас набегут молодые медсестры с айфонами и будут просить с вами «селфануться».
Сашка намеренно его подначивает, приводит в чувство. И добивается своего, он, качая головой, но улыбаясь, топает бриться, мыться и одеваться. Она тем временем прибирает их постели и идет на пост выяснять, почему до сих пор не принесли завтрак. Когда она работала в госпитале, в генеральские палаты еду приносили вне зависимости от состояния ее обитателей. Остальные же пациенты делились на тех, кто сам ходил в столовую, и тех, кому требовалась помощь персонала.
В коридорах все здороваются, Сашку помнят и медсестры, и даже нянечки. И она помнит каждый сантиметр вытертого линолеума (давно пора делать ремонт, но начальство предпочитает вкладываться в оборудование, а не в интерьеры), каждый поворот коридора, каждый фикус в кадке. Здесь ей всегда было хорошо. Здесь ее любили и ценили почти с первого дня, когда она практиканткой пришла мыть полы. Здесь она выросла до доктора Тамариной, весь ее опыт, все знания отсюда, из этих стен, от доброжелательных коллег и капризных осененных погонами пациентов. Вернуться бы, но невозможно. И военный госпиталь, и медицина вообще были только ступеньками на пути к большой мечте. Которая неожиданно сбылась. Теперь уже ничего не вернешь и ничего не изменишь.
Они успевают позавтракать до обхода, Всеволод Алексеевич ворчит: каша не такая, йогурт пресный, чай невкусный.
– Вот починим колено, будем ходить в кафе поблизости. Я знаю отличное место, там волшебные блинчики готовят! По особым случаям я туда бегала, когда здесь работала.
Всеволод Алексеевич отставляет чашку и серьезно смотрит на нее.
– Саша, я хотел тебя попросить. Тебе же не обязательно присутствовать, когда бодяга с коленом начнется? Только не обижайся. Я помню, как его промывали в прошлые разы. Я докторов трехэтажным матом крыл. Не хочу, чтобы ты видела и слышала. И чтобы переживала за меня. У тебя вчера такое лицо было…
У Сашки бутерброд с маслом встает поперек горла.
– Не обижайся, девочка, ради бога. Ты и так видишь меня в худшие моменты жизни. А я вчера тебе еще и синяк поставил.
– Где?
– Ты не заметила? Ну руку посмотри.
