Всеволод Алексеевич ни на что не жалуется, даже попытался улыбнуться, когда она вошла. И по этой попытке Сашка сразу все поняла. Они же вместе двадцать четыре на семь, если кого и обманет его отрепетированная улыбка, то точно не ее. Лицо бледное, черты заострились, взгляд плавает. Сахар двенадцать. То есть для нормального человека такое состояние уже называется «ложись и помирай». Колено перевязано, но в назначениях рукой Свешникова настойчивые рекомендации пациента «расхаживать». Иван Павлович всегда любил свободные формулировки. Расхаживать его, да. Сашка не уверена, что он до туалета сегодня дойдет. Хуже всего, что он молчит. Ничего не требует, ничем не возмущается, впечатлениями тоже не делится. Тихий Всеволод Алексеевич – это точно не норма.
– Бронхоспазма хотя бы не было? – интересуется Сашка, надевая халат.
– Нет, – отзывается медсестра.
Сашка окидывает ее тем коронным взглядом, от которого более чувствительные люди сразу пятый угол ищут. Но медсестра не очень чувствительная. Даже не поняла, что спрашивали не ее. Ну ладно, сама нарвалась на разговор, решает Сашка и поворачивается к ней.
– Вы капельницу ставили?
– Да, Иван Павлович назначил.
– Сколько лет работаете?
– Два года. А что? – хлопает длинными, не иначе как наращенными ресницами.
– За два года не научились с первого раза в вену попадать? Это что?
Сашка осторожно приподнимает левый локоть Туманова со свежей гематомой. Капельница установлена на правую руку.
– Да у него вены не найдешь! Пациент-то возрастной! – вскидывается медсестра. – Ему по показаниям вообще надо порт-систему ставить.
– А вам, по показаниям, надо в швеи-мотористки идти! – рявкает Сашка. – Вон отсюда! Чтобы я вас вообще в этой палате и возле «возрастного пациента» не видела!
Зато теперь Всеволод Алексеевич улыбается вполне искренне. Качает головой.
– Ты чего лютуешь, девочка?
– Да ничего! Понабрали идиоток! – Сашка подсаживается к нему. – Я же говорила, надо было остаться. Они даже капельницу поставить не могут нормально. Сейчас сделаю спиртовой компресс, быстро рассосется.
– Саш! Просто синяк. Мне не больно.
– Я вижу. На вас лица нет.
– Мне в целом хреновастенько, – неохотно соглашается Всеволод Алексеевич. – Но конкретно рука не болит.
– А что болит?
– Все остальное.
– Классический диагноз «ушиб всей бабушки»?
Сашка пытается его «заговорить», а руки уже совершают привычные действия: разматывают фонендоскоп, поднимают тенниску, тянутся к дозатору инсулина.
– Скорее, всего дедушки. Слышала? Возрастной пациент. Какая корректная формулировка.
– Я ей устрою корректную формулировку. При мне такие дуры не работали. Можете конкретнее описать, что не так? Тошнит? Голова кружится? Слабость?
– Все, что ты перечислила, и еще ломает, как при температуре. И колено дергает. Саш, ты зачем этот халат дурацкий надеваешь? Дома же ты его не носишь.
– Потому что тут больница, Всеволод Алексеевич. Положено тут так. Ничего он не дурацкий. Для меня халат, между прочим, как для вас бабочка. Или лаковые туфли. Атрибут профессии. Сесть можете? Я послушаю.
Как-то он не слишком уверенно кивает, и Сашка поддерживает его за плечи. Быстро слушает и возвращает в прежнее положение. Признаков надвигающегося бронхоспазма нет, уже хорошо. С сахаром как-нибудь справятся, тем более что есть он явно не хочет и сегодня вряд ли захочет. Чаем бы его напоить, каким-нибудь травяным, успокаивающим. И понять, что вообще происходит. Он просто устал и перенервничал, или в колене какой-то воспалительный процесс, из-за которого его лихорадит?
– Лаковые туфли – да! Я мечтал о них, о первых. Долго купить не мог, в Союзе только у фарцовщиков такие были и стоили бешеных денег. А за границу меня не выпускали поначалу.
Ну хоть заговорил, уже хорошо. Что ему капают? И что кололи? Сашка зарывается в выписки. Почерк у того, кто бумажки заполнял… Позвать дуру-медсестру, что ли? Как не вовремя Свешников домой уехал.
– Да что туфли! Туфли, по крайней мере, долго служат. А рубашки! После каждого концерта надо стирать, а в советское время мы как работали? По два концерта в день, по три. То есть надо минимум три хорошие рубашки иметь. И стирали по вечерам в гостиницах, в раковинах, хозяйственным мылом. Рубашки застирывались, а новые пойди достань.
– Вы умеете стирать? Дайте руку. Левую, зачем мне ваша правая?
– Я всё умею! А левая тебе зачем? Саш, я же сказал, рука не болит. Сделай что-нибудь с коленом, пожалуйста.
Что, хотелось бы знать. Ему и так сегодня засандалили дикое количество обезболивающих. Мотор-то тоже не железный. Хотя еще вопрос, что для него хуже, анальгетики или постоянный стресс.
Сашка откидывает простынь. Тугая повязка-то зачем? Свешников же ясно сказал, что надо расхаживать сустав. Зачем тогда его жестко фиксировать?
– Всеволод Алексеевич, а перевязывал колено профессор или средний медперсонал?
– Да конечно, будет твой профессор что-то там перевязывать. Девчонка эта перевязывала с ресничками.
– А, тогда понятно. Реснички – самое главное для хорошего медика, безусловно. Ш-ш-ш, не дергайтесь, уже всё, всё. Вот так будет гораздо легче.
