Сашка молчит. Вспоминает то единственное интервью, из которого она узнала про Жанну. Какая-то большая передача к юбилею. Всеволод Алексеевич сидел в пустом концертном зале и откровенничал перед камерой. Довспоминался до слез в глазах. Наверное, накануне юбилея у него особо ностальгическое настроение выдалось. И рассказывал он о Жанне, как о первой любви. А какая там любовь-то? Горсть земляники и вылеченное ухо? Тоска мальчика-сироты по женскому теплу с его стороны и первые проявления материнского инстинкта – с ее. А впрочем, если разобраться, что есть ее с Всеволодом Алексеевичем отношения? Не то же самое? Возможно, когда-то, в середине жизни, он искал чего-то другого: сумасшедшей страсти, постельных приключений, роковых красоток, которых, в отличие от поклонниц, надо было завоевывать, которым постоянно приходилось доказывать свою мужскую состоятельность. А иначе Сашка не смогла бы объяснить, почему среди его бывших пассий (только тех, о ком она знала, а скольких она не знала!) встречалось так много откровенных стерв. Но сегодняшнему Всеволоду Алексеевичу, как когда-то маленькому Севушке, снова требуется, чтобы вовремя кормили, грамотно лечили и почаще обнимали.
– Всеволод Алексеевич?
– М-м-м?
– А вы Зарину любили?
– Да.
Отвечает просто и спокойно. И Сашка вздыхает с облегчением. С облегчением, что он не стал, как многие мужики в таких ситуациях, врать про «давно остывший семейный очаг», про жизнь ради чего-нибудь (детей, репутации, общих собачек и что там еще приплетают). И по законам жанра он должен был добавить банальщину в духе: «Но сейчас я люблю только тебя». Но не добавил. И не добавит. Потому что знает – она не поверит. Потому что оба прекрасно понимают: то, что происходит между ними – не любовь. Или нет, не так. Это совершенно другая любовь. Объяснять замучаешься и точное определение не найдешь.
– Интересно, дождь когда-нибудь закончится или нас затопит к чертям собачьим? – задумчиво произносит Всеволод Алексеевич. – У меня уже все суставы крутит от сырости.
– Серьезно? – настораживается Сашка. – Что именно болит? Колено?
– О, господи! Просто к слову пришлось! Ты замучила уже, тетя доктор!
Но возмущается притворно. И снова тянет ее к себе, накрывая их обоих своим одеялом. И Сашке хочется, чтобы дожди не заканчивались. Черт с ним, с загубленным летом и туристическим сезоном. Только бы лежать вот так, в обнимку и чувствовать себя нужной. Ему нужной.
Яблоки повсюду: в ведрах, в огромной миске, которую Сашка водрузила на кухонный стол, в траве под деревьями, на самих деревьях. Одну яблоньку Всеволод Алексеевич то ли забыл обрезать, то ли не посчитал нужным, и теперь ее ветки, усыпанные огромными красными яблоками, склонились под тяжестью плодов до самой земли. Сашка уже не знает, куда пристраивать урожай. Ну сколько яблок можно съесть? Тем более, что она их не очень-то и любит. Для Всеволода Алексеевича тушит их в маленькой кастрюльке, запекает с творогом в духовке, трет на терке вперемешку с морковкой. Но ему тоже уже надоело. А консервировать смысла нет: ни варенье, ни джем ему нельзя, а без сахара сваришь – взорвется все к чертям. Да и опять же, зачем? Ей что, возни по дому мало? Но яблоки жалко, пропадает добро.
– А ты пирог испеки, – советует главный советчик, устроившись на кухне с газетой и чашкой чая. – С яблоками и корицей. Вкуснотища!
– И кто его есть будет? Вы кусочек, я кусочек. Дальше что?
Всеволод Алексеевич вздыхает.
– Скучно живем, Сашенька. В гости к нам никто не ходит, с соседями не общаемся. Даже пирогом угостить некого.
– Мы же не в Америке, Всеволод Алексеевич. Это у них там традиция с пирогами по соседям бегать.
– Почему обязательно в Америке? Если Зарина что-то пекла, то собирала подружек.
– Да ладно?!
Сашка ушам своим не верит. И с большим трудом представляет Зарину и ее подружек, собравшихся на кухне попить чаю с плюшками.
– А что такого? Все ее подруги – девочки, не особо обремененные работой или домашними хлопотами, для них испечь или приготовить что-нибудь экзотическое – своего рода хобби. Пытались друг друга и мужей удивить. Но чаще друг друга. Помню, я как-то вернулся домой раньше времени, съемка какая-то сорвалась, а на столе – очередная плюшка. Только из печки, пахнет так, что с ума сойдешь. Ну, я себе кусочек отрезал, чайку налил, и тут Зарина из ванной выходит. Такой шум подняла. Оказывается, она подружек ждала. А меня не ждала, значит. И я ей весь натюрморт испортил, разрезав плюшку до прихода гостей.
Сашка фыркает. В ее картине мира не может быть ничего и никого главнее Всеволода Алексеевича, и если уж что-то печь, то только для него. Но Зарина жила в другой системе ценностей, для Сашки это не новость. Как бы там ни было, заводить подружек Сашка точно не собирается. Ей Всеволода Алексеевича хватает за глаза. Она не успевает додумать эту мысль, когда раздается телефонный звонок. Туманов морщится, мол, сколько раз просил сменить мелодию! Сашка тянется за смартфоном. Номер незнакомый.
