Ирина нагрянула совершенно неожиданно, как раз в тот момент, когда Ростислав, почесывая живот, садился за стол, на котором уже дымилась аппетитная яичница. Он опрометчиво открыл входную дверь, совсем позабыв про свой внешний вид — старые тренировочные штаны со вздутыми коленями явно не являлись элементом праздничной одежды.
— Ой, это ты? — Доцент смущенно смотрел на гостью. Обычно таким взглядом обладают люди, застигнутые врасплох за совершением какого-нибудь преступления. — А я вот обедаю…
— Давай сюда рукопись, — торопливо проговорила Ирина.
— Какую рукопись? — Ростислав растерянно хлопал глазами.
— Какую-какую, обыкновенную… Курсовую Денисовой давай. Планы изменились, операция отменяется. Быстрее, Слав, времени нет, тороплюсь. Чего уставился?
— У меня ее нет… Ты же сама… Я что-то не понимаю…
— Как нет?! Как нет?! — вскричала Ира.
— Вот так… Поздно уже… Все, колесики закрутились, шестеренки заворочались… Поздно, Ирочка… — доцент не врал. Было действительно поздно. Безжалостный механизм заработал, отсчитывая часы, оставшиеся до исполнения смертного приговора. — А разве ты этого не хотела? Ведь все получилось как нельзя лучше…
— Да… Получилось… — прошептала Ирина, устало прислонившись спиной к стене. — Получилось… Ну и гад же ты, Слава… Я сволочь, а ты еще сволочнее… Что, кровушки захотелось? Не можешь жить без зверских расправ? Обрадовался, что появилась возможность побесноваться? А вдруг головы полетят, вдруг подсидеть кого-нибудь удастся, да?
— Ты чего, Иришка? — Ростислав все еще надеялся, что девушка шутит.
— Ничего, желтые ботинки, — выпалила Ира. — Я ненавижу тебя! Тебя и твою наглую харю! Если ты ко мне еще хоть раз подойдешь… Короче, держись от меня подальше, понял?
Это были последние слова, услышанные Ростиславом от Ирины.
Когда девушка удалилась, доцент еще долго стоял и тупо пялился на входную дверь. В более неприятной ситуации он еще никогда не оказывался. Вот она справедливость! За что? За что такие беспочвенные оскорбления? Неужели кто-то ляпнул про него какую-нибудь гадость? Завтра нужно будет выяснить, что же произошло…
Чертовщина какая-то…
Кстати, в тот день Ростислав Леонидович к яичнице так и не притронулся…
У Андрея никак не получалось уснуть. Он ворочался с боку на бок, несколько раз выходил курить. На душе у него было гадко. Он переживал за Наташку. Переживал искренне, понимая, что и сам виноват.
Прошла неделя с тех пор, как на Наташку негласно объявили самую настоящую травлю. Ее курсовая работа ходила по рукам высших начальников, даже сам ректор удостоил ее вниманием. Тоненькую стопочку бумаги чуть ли не затерли до дыр, и конечно же в ней появились новые карандашные полосы, подчеркивавшие «скользкие» фразы. Каждый инквизитор считал своей обязанностью внести свою лепту в борьбу против инакомыслия и псевдофилософии…
Мартынов всячески пытался помочь Наташе, ходил по инстанциям, упрашивал, умолял своих начальников сжалиться над беззащитной девушкой, доказывая, что в свободном обществе каждый человек волен иметь свое собственное мнение… Но его никто не слушал. Более того, Владимиру Константиновичу мягко намекнули, что если он не угомонится, не перестанет выгораживать нерадивую студентку, то и против него могут принять предупредительные меры, имеющие далеко идущие последствия…
Но самое страшное, волна всеобщего негодования захлестнула и Наташиных однокурсников. Некоторые из них не стеснялись говорить девушке все, что они про нее думают, часто употребляя при этом выражения, больше соответствующие лексикону дореволюционного кучера, нежели студента московского университета. И те ребята, которых Наташа по своей наивности принимала когда-то за настоящих друзей, просто отвернулись от нее, боялись с ней разговаривать, а в присутствии девушки понижали голоса до шепота и многозначительно переглядывались.
Больше всех негодовала Галя, комсомольский секретарь курса. Теперь Наташа стала для нее настоящим врагом. Она ее ненавидела больше, чем отца Павлика Морозова.
— Ты же комсомолка! — с пеной у рта кричала Галя. — Вспомни молодогвардейцев! Они отдали жизнь за советскую власть! Они хотели, чтобы люди жили хорошо, чтобы на земле воцарилось царство равенства и справедливости! А ты чего хочешь? Чего ты добиваешься, восхваляя эту буржуйку Гавацкую?
— Блаватскую, — поправляла Наташа.
— Да какая разница? Она же вносит в народ смуту! Призывает к вражде! А ведь человек человеку друг, товарищ и брат, Денисова! А ты этого не понимаешь! Вот скажи, ты могла бы отдать свою жизнь за Родину?
— Не знаю… — Наташа пожимала плечами, вспоминая свою учительницу с подобным вопросом. Оказывается, мало что изменилось с тех пор. — Я никогда не задумывалась об этом…
— Вот именно! — ликовала Галя. — Ты не задумывалась? А и правда, пускай другие умирают за светлое будущее, правильно? А я, например, отдам свою жизнь! И не буду задумываться! И каждый из нас отдаст!
Как ни странно, но Галя говорила искренне. Она действительно была твердо уверена, что если Родина и в самом деле окажется в опасности, то без сожаления расстанется со своей жизнью…
