— Очень приятно, профессор Мартынов. Вот вы здесь произнесли грозные слова — идеологическая диверсия. Это очень серьезное обвинение. Но, увы, товарищ Лукашевич, безосновательное. Работа Денисовой, вернее ее черновик, представлялся для чтения самого ограниченного круга, проще говоря — для меня одного, как руководителя. Среди меня Денисова провести идеологическую диверсию не могла. Я слишком закаленный для этого.
— Но работу Денисовой читали уже все.
— Вот это — идеологическая диверсия, — согласился Мартынов. — Читать работы, не предназначенные для широкого круга, более того, предлагать их другим — вот тут действительно попахивает диверсией.
Ростислав Леонидович покрылся красными пятнами.
— Факт остается фактом, — сказал Лукашевич. — Мы знаем ход мыслей студентки Денисовой. Народ не за то отдает свои кровные деньги на ее обучение, чтобы она выступала против советской власти.
— Да, действительно, черновик Денисовой читали все. Кроме вас, товарищ Лукашевич. Ни на одной странице, ни в одном слове черновика даже нет упоминания советской власти.
— Вот как? Значит, для студентки Денисовой советская власть не существует?
— Владимир Константинович! Прошу вас! Перестаньте! — Голос Наташи прозвучал так неожиданно, что стенографистка уронила на пол карандаш. — Это все ни к чему! Все это ваше судилище, дорогие товарищи, ни к чему. Вы чего, собственно, добиваетесь? Выгнать меня из университета? Так вам это не удастся!
— Еще как удастся! — закричал фальцетом Ростислав. — Поганой метлой!..
— Таким не место!.. — вскочила Галя.
— Наташа! — профессор смотрел на нее умоляюще.
Лукашевич склонился к секретарю парторганизации и что-то шептал ему.
— Нельзя выгнать человека, если он уже ушел, — сказала Наташа. — А я уже ушла. Мне интересно было послушать, что вы здесь наговорите. Я помыла руки. Надо будет сделать это еще раз.
Что тут началось! Кричали разом все. Студенты спорили друг с другом.
Светка, ее подруга Светка что-то яростно доказывала окружающим.
Галя орала на доцента, доцент порывался выскочить из-за стола.
Секретарь парторганизации, Лукашевич, стенографистка, староста пытались все кричать одновременно.
Наташа подняла руку.
И вдруг стало тихо.
— Товарищ Лукашевич, простите, не знаю вашего имени и отчества. Что это у вас на рукаве?
Второй секретарь завернул локоть пиджака.
— С первым апреля вас! — засмеялась Наташа.
И вдруг в затихшей от ужаса аудитории раздался тихий смешок. Он оборвался тут же, но дело уже было сделано.
Студенты захохотали. И все, что происходило здесь, уже не было похоже на бой гладиаторов — это был цирк.
Даже стенографистка с трудом сдерживала смех…
Только теперь, выйдя из аудитории, Наташа почувствовала, во что ей пришлось окунуться. Было такое ощущение, будто ее только что искупали в грязи. Девушку просто колотило от напряжения. Да, нелегко ей далась последняя шутка…
Набрав в грудь побольше воздуха, Наташа резко выдохнула, как перед прыжком в воду, и пошла по длинному университетскому коридору в гардероб.
Студенты громко смеялись, шутили, как и положено первого апреля, толкались, весело пели какие-то песенки, и никто не замечал одиноко бредущую мимо них девушку с глазами, полными горя.
В гардеробе Наташа получила свое пальто и стала одеваться, стараясь сделать это как можно быстрее, чтобы поскорее уйти отсюда.
— Девушка, у вас сзади пальто испачкалось, — пошутил какой-то парень.
— Да, я знаю… — ответила Наташа, грустно улыбнувшись. — С первым апреля.
Парень посмотрел ей в глаза и понял, что ей не до шуток.
— У вас что-то случилось? — почти испуганно спросил он.
— Да, меня из университета выперли.
— А, знаю! — вдруг засмеялся студент, приняв Наташины слова за шутку. — С первым апреля! Пошли с нами, у нас в общаге посиделки будут.
— Да нет, спасибо… — ответила Наташа. — Мне домой надо.
На улице моросил мелкий весенний дождь. Наташа поежилась от сырости, подняла воротник и пошла к троллейбусной остановке, перепрыгивая через лужи. От того, что вокруг нее все веселились и смеялись, ей становилось еще грустнее.
На остановке девушка зашла под козырек и стала ждать свой троллейбус. Кроме нее под козырьком стояли две каких-то старушки и вьетнамец, видно, тоже студент. Вьетнамец был одет явно не по погоде, как одеваются все выходцы этой далекой жаркой страны в России. Он был одет в строгий, очень дорогой, черный в полоску пиджак, в джинсы и в лаковые черные туфли, которые очень подходили к пиджаку, но совсем не подходили к джинсам. От дождя дорогой пиджак обвис и потерял форму. Он выглядел на бедном вьетнамце как мешок.
К тому же обладатель этого пиджака здорово продрог от холода, а может, и от похмелья, которое угадывалось в его горячем дыхании.
Наташу почему-то очень насмешил и растрогал вид этого восточного гостя, которого неизвестно каким макаром занесло сюда. Она еле сдержала ироническую улыбку. Вьетнамец заметил внимание к своей особе с ее стороны, тяжело вздохнул, пожал плечами и промолвил на чистом русском языке:
— Россия, блин…
