Несколько дней, когда его Наталья уезжала к родственникам, я жил с ним вдвоём в Нью-Йорке, и если посчитать сколько раз мы общались на темы, не связанные с бизнесом, то и не найти ни одной, за исключением тематики о питании и выбора кухни, которую будем пробовать. А о жизни? О том, как он жил без меня? Этого не было. Только усердная работа, только проекты, только бизнес. Единственный случай, когда я рвался к Милане, он будто из соблюдения формальностей, чтобы показать, что он мне отец, сказал: «Езжай, если находишь это необходимым, но запомни, что карьера пойдёт на спад». Если бы он так меня не нагонял, не заставлял бы садиться за планировку нового дня перед тем, как лечь спать, не принуждал бы читать книги о лидерах, построивших мировые компании, не заваливал работой, чтобы я практиковал свои навыки, не имеет значения ночь это или день, то я бы и не добился того, чем владею в настоящий момент. Сблизило нас это? Да, немного, но как партнёров по бизнесу. Опять же, с Ником я больше близок по душе. Знал бы отец, что я живу с его бывшим лучшим другом.
Иногда я прихожу к мысли, что не так уж он и за все эти годы хотел найти меня и та его встреча с Миланой в Сиэтле была непреднамеренной. Проявил лицемерие перед ней, дабы выглядеть настоящим отцом.
— Дошли до меня слухи, что ты отказываешься от правопреемства в компании моего знакомого Брендона Гонсалеса. Даже не так. Я собственными глазами видел рекламный щит, пробежал глазами и, честно признаться, отупел на минуту. — Ничего не скроется в нашем современном мире. Кто-то должно быть проболтался об этом. А слухи-то такая вещь круче воздушного транспорта распространяются от одного к другому с немыслимой скоростью. — Кто бы это мог возвести грязную ложь на порядочного человека? Почему-то я уверен в том, что это идиотские сплетни и далеко не достоверные сведения. Я знаю, что ты не выносишь ни малейшей несправедливости. Мне всегда в тебе импонировала неумолимая честность… Ты же понимаешь, что такие новости не оказывают благотворное влияние на развитие бизнеса и их нужно пресекать. Я испытал на собственной шкуре каково это. Оболтусы! Жулики эти пиарщики и продвигатели, возбуждающих любопытство, вестей! Поносят дичь, а люди верят! Ты обязан быть осмотрительным! Мы должны взяться за это всерьез, не терять времени! Как будем действовать, чтобы исчерпать всевозможных инцидентов?
Я окончательно приперт к стене. Каждый мой нерв напрягается до предела. Разоблаченный лжец, подгоняемый грозными ударами сердца, упирается взглядом в стол и замечает, как отсвечиваются бисеринки пота на лице Ника, шепчущего тихо-тихо:
— Тебе пора научиться говорить так, как есть на самом деле. Отбрось от себя все недоразумения. Правда по структуре и по количеству сахара отлична от конфеты, но не сказать её означает еще глубже выкапывать себе могилу.
Взбудораженная совесть, которая была в состоянии полудрема, всасывает в себя трезвость и разумность совета знатока познавшего, что за каждую ложь нужно расплачиваться. Измотанный всеми обстоятельствами жизни, я перестаю защищаться. Мое резкое «ладно» Нику вызывает у отца подозрения, и он будто чувствует виляние меня от заданной им темы разговора.
— С кем ты там говоришь? Что ты отмалчиваешься? В чем дело?
— Ничего. — Я стараюсь выиграть время и обмозговать слова Ника. Уклончивый ответ не заглушает настойчивость отца. Мой разум припас спасительную ложь, сказать, что это не имеет ко мне никакого отношения и я не знаю, кто пропагандирует неверные сведения, но ретироваться поздно. И хоть я держусь неуверенно и настоящий ответ крепко присосался к горлу, но при этом решаю мужественно вытащить его на волю:
— Не стану мучить подробностями, но слухи говорят правду. — Вот теперь можно начинать подготовку к обстоятельному расспросу. — Что уж там греха таить… — С последней буквой мой голос падает, как камень, заброшенный в воздух, так быстро и так круто.
— Так то, что было известно понаслышке и вывешено, условно говоря, для всех глаз в центре мегаполиса, правда? И я о ней узнаю таким образом? — Он отзывается ошарашено. — Безумие! Где бы это было видано, что человек, вот так на пустом месте, рубит сплеча, отказываясь от стольких миллионов, да чего там, миллиардов?! Что ты вытворяешь, сын, отличавшийся сообразительностью? Или уже нет? Что на тебя нашло? Да это же приведет к катастрофическим последствиям!
Чего это вдруг он перестал считать меня сообразительным?
— Я вполне сознаю последствия, вытекающие из моего решения!
Он словно не слышит меня и отчеканивает свое:
