И только два дня назад Варя узнала, что и жена, и дочь Егора погибли перед самой войной во время бандитского нападения на сберкассу. Убегавшие бандиты вскочили в машину и понеслись, не разбирая дороги, которую в недобрый час решила перейти жена Егора, ведущая за руку пятилетнюю дочь. Вот именно тогда бутоны в душе Вари превратились в цветы. Она понимала, что это подло, гадко, с облегчением думать о гибели людей. Но она ничего не могла с собой поделать, потому что теперь в ее душе появилась надежда....
На что она надеялась? Она и сама не знала. Но иногда Варя ловила мимолетные взгляды Егора, глаза которого в эти моменты непонятным образом теплели, как тогда, у госпиталя, после бомбежки. Но еще чаще девушка просто чувствовала, что он смотрит на нее и боялась оглянуться, чтобы не спугнуть этот взгляд. А еще в самые опасные моменты Егор непостижимым образом оказывался рядом. Когда была возможность уехать с ранеными, а Варвара категорически отказалась, Егор просто рассвирепел, но потом как-то неожиданно успокоился и уступил. Но с тех пор он старался не выпускать девушку из виду.
Правда в отряде все относились к Варе очень доброжелательно, совместная опасность и совместные переживания сближали людей. Ей старались принести кусок получше, как-то обустроить ее быт, поберечь, когда можно. Но это была другая, дружеская или, может быть, братская забота, а балагур-Кузьмичёв, оставивший дома шестерых детей, относился к ней как отец. И только Егор, казалось, каждую секунду знал, где она находится, чувствовал, когда ей страшно, переживал, когда ей больно.
Бой продолжался уже довольно долго, и, казалось, конца-края ему не будет. Немцы не шли в открытую атаку, но и огня не прекращали. Наши стреляли мало, короткими очередями – Егор еще вчера приказал беречь боеприпасы, неизвестно было, когда доставят следующие. На соседней улице, через которую можно было пробраться к берегу, уже два дня были немцы.
Варвара закончила перевязывать легко раненного Кузьмичёва, который все время перевязки не переставая матерился, укладывая на одну дорогу, ведущую в известном направлении, войну, немцев, свою жену, давно не присылавшую писем, недостаток еды, желание поспать и капитана Большакова, не дающего перейти к активным действиям и выбить, наконец, немцев из дома напротив, стоявшего на пути к площади, которая давала немецким танкам слишком большую свободу для маневра.
Варвара, давно привыкшая к Кузьмичёвским стенаниям по любому поводу, не обращала внимания на его пространную речь. Сосредоточиться не давал пустой желудок, в который за последние сутки попала лишь горбушка подсохшего, пахнущего табаком хлеба, принесенная вчера вечером Егором.
«Егор…» – девушка отыскала взглядом Большакова, о чем-то ожесточенно спорившего с политруком. Слов в грохоте боя было не разобрать, но Варя поняла, что политрук в чем-то убеждает командира, а тот категорически не соглашается. Мысли ее потекли в другом направлении. Как же редко они видятся теперь, а общаются и того меньше. Егор всячески старается избегать ее. Правда в пространстве, ограниченном одним полуразрушенным домом это довольно непросто, и им все-таки приходится встречаться, но мужчина, едва кивнув, старается пройти мимо.
А вчера вечером Варвара задремала, прямо сидя, положив голову на шинель, которую зашивала перед этим – сейчас она даже не могла вспомнить, чья именно это была шинель. Разбудило ее странное ощущение чего-то ускользающего, но от того еще более важного. Она приоткрыла глаза – возле нее на корточках сидел Егор, во взгляде его плескалась нежность, перемешанная с тоской. Но как только он понял, что девушка уже не спит, глаза его опять стали холодно-стальными и какими-то отрешенными. Он молча протянул руку – на его ладони лежала та самая горбушка хлеба. Варя сглотнула слюну, и уже не могла больше думать ни о чем, кроме того, что очень, ну просто очень хочется есть. И где только он достал этот хлеб? Продуктов, как и боеприпасов, не было уже третий день. Егор взял руку девушки, вложил в нее хлеб и молча пошел прочь. Отойдя на несколько шагов, он остановился, словно хотел вернуться, но, так и не обернувшись, не сказав ни слова, ушел.
От воспоминаний Варю отвлекла наступившая вдруг тишина – немцы прекратили стрельбу.
– Етит твою через коромысло, неужто угомонились? – бубнил рядом Кузьмичёв. – Небось обедать ироды отправились. Ни днем от них покою, ни ночью. И от грохота уши уже позакладывало, и пищание какое-то, будто дите малое рыдает… Дите… Погоди-ка – Кузьмичёв приподнялся, прислушиваясь.
– Да какое дите, Кузьмичёв, опомнись. Господи, тишина какая – Варя блаженно зажмурилась.