Но Варя упорно молчала – что-то объяснять, в чем-то оправдываться не было ни сил, ни желания. Потом пришла Таисия Петровна, и Татьяна долго вполголоса разговаривала с ней о чем-то на кухне. А Варя лежала и думала о своем ребенке: только теперь у нее чётко оформилась мысль, и раньше блуждавшая где-то в глубине сознания, но никогда ранее не становившаяся такой чёткой и ясной – рано или поздно встанет вопрос об отце её ребёнка, и ей придётся что-то объяснять, оправдывать его появление. Но что тут можно объяснить, и кто ее поймет? Сейчас Варвара поняла зыбкость своего положения и то, что эти люди, приютившие ее здесь, вдалеке от разрушенного войной родного города, видимо правы в своих сомнениях относительно появления ее ребенка. Но, если они правы, то она, выходит, виновата? Виновата, что встретила и полюбила мужчину во время войны, когда жизнь каждого измерялась не годами, а, возможно, мгновениями, мужчину, который не мог быть теперь рядом с ней, потому что была война, а он был солдатом, который даже не знал, что у нее будет ребенок, зачатый в пламени этой самой войны. А если бы знал, был бы он также рад этому ребенку, как радовалась ему Варя? Один вопрос тут же рождал новый, а тот – следующий, и ни на один из них не находилось ответа.
Так и не сомкнув глаз, не придя ни к какому решению, Варя заставила себя подняться и выйти в кухню, как только услышала, что Таисия Петровна встала. Та заговорила почти сразу, кинув на девушку один только взгляд:
– Вижу, что не спала. Всё думы думала? А подумать тут есть о чем. Девки наши в чём-то правы, потому что не знают о тебе ничего, вот и болтают, что сами придумают. Но не потому, что злобные, а потому что глупые. Что ребенок твой не от немца и не от насильника, я сразу поняла, потому что вижу, как у тебя глаза светятся, когда прислушиваешься к тому, что у тебя внутри происходит. Так носят ребенка только от любимого человека, кто бы он ни был. А судя по тому, что тебе пришлось пережить, вряд ли бы ты влюбилась в негодного человека, тем более в немца. Хотя, в жизни всякое бывает. Немцы – они тоже мужики. – Варя вскинула голову, шумно вдохнув и выдохнув что-то похожее на всхлип. – А ты глазами-то на меня не сверкай! И хлюпать перестань, потому что тебе жизнь ещё жить, и ребёнку жизнь дать, и потом эту жизнь беречь. Я тебе одно только скажу: про мужика своего говорить не хочешь – может и правильно, это твоя жизнь, и нечего ее перед всеми наизнанку выворачивать. А вот на людей ты зла не держи. Озлобишься – не будет тебе счастья, закаменеешь, зачерствеешь, а от людей тебе все равно деваться некуда, всё равно среди них жить придется. Люди они всякие бывают, и плохие, и хорошие. Да только хороших все равно больше, и пропасть они не дадут. Вон какое горе мыкают, а друг за друга держатся, оттого и гонят вражину ненавистного, и победят. И ты в себе не замыкайся, а к людям поближе будь, вот они и оттают, а при случае и пожалеют, и помогут всегда.
Варя беззвучно плакала, слушая свою хозяйку, на долю которой пришлось больше горя, чем иной раз на целую деревню бы хватило. А сейчас женщина выговаривала не только её, Варину беду, но и свою собственную, которая и ей, взрослой женщине долго не давала окунуться в сочувствие односельчан, принять их молчаливую поддержку. Какая-то неведомая сила вдруг толкнула девушку в спину, и она, шагнув вперед, обхватила шею Таисии Петровны, уткнулась в ее грудь, почувствовав вдруг невероятное облегчение и поняв, что она больше не одна.
В их теплую умиротворенность вонзился резкий звук гудящего рельса, возвещающий о большой беде. Не сговариваясь, женщины кинулись к дверям, схватив ватники и натягивая их уже на бегу.
Запах дыма, растекающийся в морозном воздухе, без слов рассказал о том, что случилось самое худшее из всего, что может случиться в зимней деревне и указал путь. Впрочем, люди, высыпавшие на улицу, бежали в одном направлении – к дровяному складу правления, сразу за которым стоял амбар с остатками зерна, которым деревне предстояло кормиться до следующего урожая.
Сарай, наполненный дровами, полыхал костром. От него до правления было не больше тридцати шагов, а в другую сторону вела дорожка к амбару приблизительно такой же протяженности. Большой дом раньше принадлежал зажиточному человеку, а после того, как хозяина раскулачили и куда-то увезли, в нем разместилось правление колхоза, а все прилегающие строения использовались по тому же назначению, что и при прежнем хозяине. Вот почему колхозный амбар оказался в непосредственной близости от главного здания деревни.
Еще не достигнув правления, прямо на бегу Таисия Петровна начала кричать:
– Снег!!! Закидывайте амбар снегом!!!