Какой-то злой рок обрушился на женщину, будто бы наказывая ее за прошлое счастье. Не успела она отплакать по мужу, пришло извещение, что Петруша, ее последыш, пропал без вести в первом же бою. Неделю не выходила Таисия из дома, а потом шмыгнула чёрной страшной тенью и пропала из села на четыре дня. А когда вернулась, в ее доме появились иконы, будто бы принесенные из расположенной за полтораста километров Авдеевки, где и сейчас еще действовал храм. После похоронки на третьего сына Таисия больше не плакала, она будто окаменела. Молча приходила на работу, механически её выполняла – руки, привыкшие к труду, словно жили своей, отдельной жизнью, и так же молча уходила. За несколько месяцев никто в деревне не слышал от нее ни слова, но все знали, что от старшего ее сына, ушедшего вместе с отцом, за все время не было ни одного письма.
А потом на скотном дворе обвалилась часть крыши, давно требующей ремонта, задавив одну корову насмерть и сломав другой ногу. И тут случилось то, что давно уже должно было случиться – большой скандал, практически перешедший в драку и остановленный твердой рукой бригадира. Корова со сломанной ногой была забита, крыша починена, а негласным руководителем колхоза с тех пор стала Таисия Петровна, хотя формально председателем оставалась Настасья.
***
Из раздумий Варвару выдернул шум распахнувшейся двери и громкий крик, раздавшийся из сеней:
– Почтальонка!!!
Люди кинулись к двери, на ходу накидывая одежду. И через минуту правление опустело. Зато улица, куда Варя вышла следом за остальными, стремительно наполнялась людьми. При этом царила абсолютная тишина, только взглядом провожали люди женщину-почтальона, заходившую во дворы, или подходившую к кому-то из женщин, терпеливо ожидающих на улице.
Кажется, никогда и нигде больше Варя не видела такой смеси одновременно страха и надежды, как в глазах женщин, ждавших почтальона. Что там, в ее сумке – долгожданная, вымоленная и выплаканная долгими, одинокими ночами весточка, или мертвенная, безнадежная пустота похоронки, или опять черная бездна неизвестности?
Неизвестность – это страшное слово опутывало людей, стреноживало их, не давало дышать. И только в работе, казалось, люди забывались, в тяжелой, изнурительной, неподъемной для женских плеч работе. И не понятно, что тяготило больше – изматывающий труд или постоянное ожидание.
Именно теперь Варвара каждой своей клеточкой осознала, что война – это не только взрывы, бомбежки, постоянная угроза жизни. Война, распластавшая страшные стальные крылья над русской землей – война воистину народная. Потому что это – не только передовая, с ее смертью, не различающей взрослых и детей, женщин и мужчин, с разрушенными селами и городами, сожженными, искореженными полями. Потому что это – вдовы и сироты, это люди, искалеченные физически или морально, это адский труд в тылу, где практически не осталось мужчин, а всю работу взвалили на свои плечи женщины и дети, которым надо обеспечить своих воюющих мужчин едой, и одеждой, и оружием. И дождаться их, во что бы то ни стало, дождаться. А если дождаться не суждено, то выдержать, перебороть свою боль, научиться жить дальше. Война – это огромная общая боль всего народа. И теребит, и щемит, и терзает она каждое сердце, никого не оставляя в стороне.
Март уже заявлял о приходе весны первыми солнечными днями. Но зима никак еще не хотела выпустить землю из морозного плена и продолжала удерживать все живое в своих снежных объятиях. И все длиннее казались зимние дни в ожидании тепла, все мучительнее казалась изнуряющая работа, все ощутимее становилось наступление голода. Еды стало катастрофически не хватало еще раньше, зимой. И теперь люди, измученные недоеданием, тем не менее экономили каждую картофелину, каждое зернышко, зная, что надо как-то дожить до лета, до следующего урожая. Каждый надеялся, что в следующем году природа сжалится над измученным войной народом и не пошлет больше такой засухи, как прошлым летом. И вот теперь и без того скудные запасы подошли к концу. Давно уже перестали чистить картошку, бросая ее в суп, чтобы не пропало ни одной крошки. Да и было ли супом то, что состояло из воды и нескольких неочищенных картофелин, куда иногда добавлялась горстка крупы вперемежку с шелухой, вытряхнутая из складок мешка. Хлеб теперь делили не кусками, а четвертинками, а в муку добавляли растолченную кору, ободранную ребятишками в ближайшем лесу.
– Последние дни Таисия Петровна стала уходить из дома затемно, пока Варя еще спала, а когда девушка вставала, на столе на покрытом полотенцем блюдце оказывалось две хлебных четвертинки. Было понятно, что женщина, сама недоедающая, оставляет свою порцию. Но когда Варя попробовала спросить, почему хлеба оказывается больше, чем положено, в ответ прозвучал окрик:
– Отчитываться я перед тобой буду?! Ешь. И помалкивай.
И Варя ела, давясь слезами. Ела, потому что в ней жила еще одна жизнь, робко заявляющая о себе мягкими толчками. И эту жизнь нужно было сохранить во что бы то ни стало.