Людей на похоронах было много. Были все их одноклассники и много ещё кого-то. Неужели все эти люди знали моих детей? Как же я устала от их участия и внимания. Хотелось просто сидеть одной в доме, а приходилось сидеть тут, со всеми. Кто вообще решил, что нужно накрывать столы на похоронах? Кому это нужно? Моим детям точно не нужно, а мне и подавно. Скорей бы уже домой добраться и лечь в тишине и в одиночестве.
Сегодня я опять видела во сне, как Анюта и Антон стоят на другом берегу реки и машут мне рукой. Только сегодня у Анюты в руках почему-то был большой жёлтый медведь. Точнее, не в руках, она держала его за лапу, и он так криво и висел. Почему жёлтый? Не белый и не бурый, а именно жёлтый. И вдруг Антон взял этого нелепого жёлтого медведя за вторую лапу. Теперь они выглядели, как семья, точнее так, как обычно рисуют дети. Папа, мама и между ними ребёнок. И они держатся за руки. Только мои дети так стояли и держали за лапы медведя. Вдруг они раскачали его, как на качелях, и кинули мне. От испуга, что этот медведь собьет меня с ног, я и проснулась.
Сегодня сороковой день, как нет моих деток. Зачем мне такой большой дом, если живу я только в двух комнатах? Нет, не о том я сейчас думаю. Сегодня я должна буду опять сидеть и слушать про то, какими замечательными были мои дети. Как будто я сама этого не знаю!
На кладбище опять было много народу. Меньше, конечно, чем в день похорон, но это и понятно. Жизнь продолжается. Так же плывут облака по небу. Так же поют птицы. Интересно, а мои дети их слышат? Говорят, что души умерших сорок дней остаются с нами. Прощаются с дорогими при жизни местами. Значит, сегодня души моих деток улетят туда, откуда мы все родом. Как же я хочу туда, к ним. Зачем я здесь, когда они там?
Вдруг я почувствовала, что кто-то держит меня за руку. Ладонь была горячей. Неестественно горячей. Я уже привыкла к холоду. Хотя нет, не так. С холодом мне комфортнее. Когда были живы мои детки, было жарко. Было лето и много солнца. В моей жизни было целых два солнца. Анюта и Антон. А сейчас наступила зима. Хотя ведь после лета должна быть осень. Да, правильно, осень. В моей жизни теперь тоже осень, а осенью должно быть холодно – это правильно. Тогда откуда эта горячая рука?
Я повернула голову, чтобы узнать, кто и зачем держит мою руку. Оказалось, мужчина в инвалидной коляске. Я пыталась понять, почему мне так знакомо его лицо. Он был худощав, и кожа была какого-то неестественного цвета с желтым оттенком. Или это его ярко-желтая куртка так окрасила его лицо. Надо же какой нелепый цвет у куртки.
Мужчина почувствовал, что я смотрю на него и перевел взгляд от могил на меня. Его глаза горели каким-то лихорадочным огнём. Да у него же температура, вдруг поняла я. Тогда, что он здесь делает?
– Кать, Катерина Петровна, извини, меня не отпустили на похороны. И даже на девять дней.
– Миша, ты?
Я не верила своим глазам. Вот этот худощавый мужчина, сидящий в инвалидном кресле, в нелепой куртке и ещё более нелепой шапке Михаил?
– Миша, у тебя же температура. Что ты здесь делаешь? Тебя выписали с температурой?
– Выписали, вот только что. Я уговорил медбрата привезти меня сюда. Вот он даже куртку и шапку мне дал.
Я смотрела на него, на его заросшее бородой лицо. Оказывается, борода у него тоже рыжеватая, точнее каштановая. В прошлой жизни у него была аккуратная бородка, и не было особо видно, что она каштановая. Интересно, а на голове тоже каштановые волосы? Почему я сейчас об этом думаю? Он же болен.
– Миш, тебе в постель надо. Тебе нельзя сейчас здесь.
– Кать, я должен. Это я виноват в их смерти, – он вздохнул, но продолжать не стал.
Бредит, что ли? Я потрогала его лоб своей рукой. Он смотрел на меня не отрываясь, пока я держала свою ладонь на его лбу. Нет, она наверное слишком холодная, потому что кажется, что его лоб слишком горячий. Надо попробовать другой, она теплее. Я попыталась вытащить её из его огромной горячей ладони, но он вцепился в неё так, как будто боялся, что если отпустит, то упадёт.
– Миш, у тебя температура, тебе в постель надо. Ты с кем здесь? С женой?
Я огляделась, пытаясь понять, кто прикатил его сюда. Не мог же этот больной мужчина сам себя прикатить до места, где теперь мои дети покоятся? Коляска была не новая, видно больничная. От главного входа до могил идти довольно далеко.
– С женой? – он усмехнулся, – нет.
– Миш, пойдём отсюда. Холодно.
Я попыталась опять вытащить свою руку. Откуда в этом худом теле столько сил?
– Миш, можно я помогу тебе твоего ишака толкать?
– Ишака? – он удивлённо посмотрел на меня, – хотя, да, ты права. И точно. Ишак.
Я и не замечала, как далеко, оказывается, вход! Да как же он сюда добрался? Не успела я начать толкать коляску, как услышала за спиной бас Славика:
– Тёть, Кать, отойдите!
Около ворот стоял микроавтобус. Михаил махнул рукой сидевшему в нём парню, тот вышел и отодвинул дверь, опустил специальный пандус. Славик с Михаилом закатили “ишака “на пандус, и тот уже поднял его в салон.
– Вот теперь мой Дракон, – зло усмехнулся он.
