Она сползла по спинке сидения.
— Это не так уж просто. Тебя-то никто никогда не обзывал.
— Да неужели? — Я рассказала о протестующих у отеля «Четыре Сезона». — А еще репортер из кинохроники называл меня «скучной девицей с большими зубами». Еще один говорил, что я «конфетка, в которой больше очарования, чем таланта», а еще я «потрясающе безобидная». Как застиранный коврик у двери.
Иви тихо сказала:
— Зато ты не толстая и не уродливая, как я.
— Ты не толстая и не уродливая.
— А еще я ненавижу эти кудряшки. И я чудачка.
— И ничего плохого я в этом не вижу. К тому же такие волосы — это просто чудо.
— А я хочу выглядеть как Холли Берри. Или как ты. Ты выглядишь как белая Холли Берри. Ну, то есть такая же красивая.
— Тебе не нужно быть похожей на меня, Холли Берри или любую другую красотку. Будь собой.
— Ты же сама в такое не веришь.
— Да неужели? Еще как верю. Девочкам нельзя позволять другим людям диктовать, как им нужно выглядеть. Им нужно быть уникальными. Уверенными.
— Если не имеет значения, как ты выглядишь, почему ты до сих пор не показываешь лицо незнакомым людям?
Я вцепилась в руль.
— Потому что я знаменита и тут же налетят фотографы, которые захотят нажиться…
— Ты просто не хочешь, чтобы тебя называли «уродиной». Ты постоянно боишься услышать это слово. И что бы Томас ни говорил, тебе не легче. Он тебя любит, но ты не хочешь и не видишь себя так, как он тебя видит. И как бы мы с Корой ни пытались тебе показать, что нам все равно, как ты выглядишь, ты нас не слушаешь. — Она почти кричала, глаза блестели от слез. — А если ты испугаешься и решишь, что больше не будешь выходить к людям? Миссис Ганза тогда поверит, что ты
Я вырулила на обочину, повернулась к Иви и схватила ее за руки.
— Иви, милая, обещаю, что не позволю моим проблемам…
— Я уродка, и мне никогда не стать такой хорошей, чтобы меня полюбили! Я знаю! Я знаю! Вот как ты! Я никогда не почувствую, что меня можно любить, и ты тоже, а однажды ты перепугаешься, а у нас с Корой больше не будет дома!
Она отвернулась, всхлипывая.
— Ты сделала, что могла, — сказал в ту ночь Томас. Мы вместе сидели на кухне. — В Иви кричат эмоции. Не вини себя.
Я съежилась над чашкой остывшего чая.
— Но она права. Я совершенно не верю в себя, как же я могу научить верить
— У меня есть предложение. Возможно, вам с девочками нужно немного побыть вместе. Посмотрим, как ты с ними справишься. А я на несколько дней уеду.
Я вскинулась.
— Куда ты собрался?
— В Нью-Йорк. У меня остались незаконченные дела с Равелью.
— И ты правда хочешь снова сунуться ей в пасть?
— Все будет хорошо. Но кое-что нужно закончить. Ты сможешь остаться тут с девочками одна? Джеб и Альберта работают, так что…
— Тебе придется подождать неделю или две, пока Иви не начнет со мной разговаривать.
Он отставил чай в сторону и взял меня за руку. Грустно посмотрел мне в глаза.
— Я хочу защитить тебя от всего, что тебя пугает. Часть меня всегда, без раздумий, будет бросаться тебя защищать. Но я всеми силами стараюсь не позволить этому желанию защищать любимых превратиться во всепоглощающую страсть. Ты должна мне помочь. Выталкивать меня из гнезда всякий раз, когда это будет сильнее меня. Докажи, что ты сможешь без меня обойтись.
Миг спустя я кивнула. Он отлично умел сделать вид, словно проблемы, которые нужно решать
— Я узнаю «сложную любовь», когда вижу ее. Мы справимся тут, пока ты будешь в Нью-Йорке. Все будет хорошо. Я хочу, чтобы ты поехал.
Он прижал мою правую руку к губам и поцеловал. Мне удалось улыбнуться, но внутри все сжалось
Оставить Кэти с девочками, пусть даже на несколько дней, было сложно. Сложная любовь? Черт, сложным был я. Я полетел в Нью-Йорк, взял такси до Манхэттена и отставил записку для Равель у консьержа Трамп-тауэр, одиноко переминавшегося в знаменитом холле из мрамора с розовыми прожилками.
Даже если она посоветует отвалить или сдохнуть, наше дело закрыто. И если ничего не ответит, тоже неплохо. Иногда сделать заявление важнее, чем получить ответ.
