Раз в двенадцать дней стирка. Ставишь корыто в ванну, густо намыливаешь простыни, пододеяльники, полотенца, хозяйственное мыло тоже по карточкам, и начинаешь тереть, отстирывать одно за другим на ребристой железной доске. Потом полощешь, отправляешь все в бак, заливаешь горячей водой, добавляешь каустик, чтобы белье было, как тогда говорили, кипельным, то есть белоснежным. (Опять улыбаюсь, вспоминая милое мне слово «кипельное».) Тяжеленный бак ставим с Левой на плиту, часа через полтора выключаю газ и опять зову Леву: «Помоги снять!»
— А когда же ты делала уроки? — спрашивает Толя.
— Ты прямо как моя мама, она один раз спросила меня о том же, и я тут же полезла в бутылку. Уроки мы делали с Левой вечером.
Но вот в конце ноября раздается телефонный звонок. Кузьминична стучит мне в дверь: «Таня, тебя». Незнакомый женский голос: «Таня, здравствуй, у меня письмо от твоей мамы. Меня зовут Вера. Можешь ты приехать ко мне?» — «Могу, конечно, могу! Я только запишу адрес». Бегу в комнату, хватаю карандаш, бумагу: улица Кирова. Это рядом.
Молодая женщина ослепительной красоты открывает мне дверь. Разговаривает со мной, как со взрослой. Родители живут в Америке, еще дореволюционные эмигранты. Назвали Верой, фамилию дали — Родина. Соображаю: «Вера в Родину». В 19 лет приехала в Москву: мечтала стать комсомолкой. Мечта сбылась. Работала переводчицей. Вышла замуж за крупного партийного работника, его перевели в Баку, там у них родился сын. Мальчику было два года, когда арестовали мужа, потом арестовали и ее, дали пять лет лагерей, а мальчика забрали в детский дом — в Баку ни родственников, ни знакомых, которые могли бы приютить ребенка. И в Москве тоже ни родственников, ни знакомых. Сейчас остановилась на два дня у родителей солагерницы. «Вера, — говорю ей, — считайте, что теперь у вас здесь есть я и тетя Дина, она замечательная. Да и мама моя будет жить в двух часах езды от Москвы». — «Да, Таня, я очень дружна с твоей мамой, я ведь приехала специально за тобой. Когда списывают заключенную по болезни, то не имеют права отпустить ее одну, без сопровождения. А у меня уже кончился срок, но я устроилась в лагере вольнонаемной. Нет у меня теперь другого дома». (Но там была еще и любовь. Это мне рассказала позже мама. Веру полюбил начальник лагеря, и она осталась возле него.)
— А как я узнаю свою маму? — Вот что давно уже меня мучит. — Введут меня в барак, там сотни женщин… Не кричать же: «Мама»? А вдруг она тоже меня не узнает и не откликнется?..
— Глупости! Никто тебя в барак не пустит. Мы сразу пойдем с тобой в комендатуру, туда и приведут Наталью Владимировну. Не пугайся, ее будет сопровождать конвойный с винтовкой. Это такое правило. Кстати, у тебя есть какие-нибудь документы?
— Есть метрика, возьму справку из школы, а больше ничего нет.
— Метрика — это самое главное. Предъявишь ее, и они удостоверятся, что Наталья Владимировна — твоя мама. Поезжай завтра же на вокзал, купи билет до Саранска. А оттуда в лагерь мы с тобой доберемся по узкоколейке.
Конечно, билет мне не продали. Война, 43-й год, билеты получали только по броне. Еду снова на улицу Кирова к Вере. Что делать? Договариваемся так: приедем на вокзал пораньше, войдем в вагон первыми, и я тут же заберусь под полку. А ночью, когда все будут спать, вылезу после какой-нибудь остановки, как будто только что вошла в вагон.
Меня провожал Лева. «Скажи честно: тебе страшно?» — «Страшно? Вот еще!» Под полку забралась благополучно, улеглась. Едем, наверное, уже часа два. В вагоне полутьма. Ноги затекли, перевернулась на другой бок, толкнула нечаянно чей-то чемодан, и тут какая-то тетка наискосок нагнулась посмотреть, кто там шевелится под полкой, и тут же завопила, увидев меня: «Проводник, проводник! Шпионка под полкой лежит!» О, Господи, дай мне умереть в эту минуту! «Вылазь, — кричит проводник и освещает меня фонариком, — вылазь, тебе сказали! Сейчас отведу тебя к начальнику поезда, он с тобой разберется!» Искоса взглядываю на Веру: спасет меня, не спасет? Может, скажет: «Эта девочка со мной! Не трогайте ее!» Нет, молчит. Лицо каменное: не имела права приезжать в Москву, делает вид, что меня не знает. Вылезаю. Господи, лучше умереть, чем испытывать такой позор. Плетусь через все вагоны, проводник подталкивает в спину, люди просыпаются, слышу за спиной: «Воровку поймали!» Впихивает в купе начальника поезда, тычет в меня пальцем: «Шпионка!»
— Садись, — говорит мне начальник, — рассказывай, куда едешь, как зовут.
