В Лондоне живем в двух шагах от Пиккадилли. Бриджит, представительница издательства «Хатчинсон», которая отвечает за паблисити, регулирует очередь корреспондентов. Дает Рыбакову отдохнуть пятнадцать минут, он заходит в спальню, не раздеваясь, ложится на кровать, дремлет пятьдесят минут, приглаживает волосы, выходит к корреспонденту.
То же самое в Милане, где находится издательство «Риццоли», выпустившее «Детей Арбата». Ответственная за наш визит, девушка атлетического вида стоит за дверью, расставив ноги, как морские пехотинцы в американских фильмах. Тоже дает Толе отдохнуть пятнадцать минут, впускает следующего корреспондента. «Каторжная жизнь», — вздыхает.
Издательство устраивает прощальный ужин. Приглашены и корреспонденты. Поклюют что-то из тарелок и хватаются за свои блокноты. «Когда вы работаете? — спрашивает один из них. — Утром, днем, вечером?» — «Утром, днем и вечером, — отвечает Рыбаков. — Прозаик — это ломовая лошадь, которая тащит в гору тяжело нагруженный воз. Она может сорваться на пол пути, это бывает чаще. Реже, когда ей удается с этим неподъемным возом достичь вершины». — «Вы этой вершины достигли», — говорят хором.
Летим в Германию, на Франкфуртскую книжную ярмарку. «Дети Арбата» — гвоздь программы 1988 года. Издательство «Кипенхойер и Вич» снимает франкфуртский Дом прессы. Рыбаков там сможет встретиться не только со всеми своими издателями, но и с издателями, которые роман «пропустили». Я стою в стороне с нашими друзьями из финского «Таами». Чокаемся бокалами с шампанским. Объясняемся на немецком. «А мы все-таки любим „Тяжелый песок“ больше, чем „Детей Арбата“», — говорят они.
К Толе подходит издатель лондонского «Пингвина» Питер Майер. Мы знакомы, Питер Майер приезжал к нам в Переделкино. Обещает тут же выпустить второй тираж «Тяжелого песка», где на обложке будет сказано, что эта книга написана автором «Детей Арбата». Выпустил. Прислал нам несколько экземпляров.
Больше всего свободного времени у нас было в Голландии. Тоже телевидение, тоже интервью, но нас хотя бы свозили в Саардам показать домик Петра Первого. Как этот великан мог умещаться на кровати для десятилетнего ребенка — непонятно. Оказывается, объясняет гид, тогда спали сидя.
Хотим перекусить. Какой-то прохожий останавливает нас: «Вы Рыбаков?» — «Да». — «Видел вас по телевизору. Хочу пожать вашу руку. Куда направляетесь?» — «В рыбный ресторан». — «Загляну туда». Приносит литровую бутылку водки: «Помните о Голландии, а мы будем помнить о вас».
После Италии мы приехали во Францию, прожили месяц в Париже в гостинице «Ленокс» на углу бульваров Распай и Монпарнас. Журналисты приходят в издательство «Альбен Мишель» — это в пяти минут хода от гостиницы. У меня — переводчица Ольга. Прошу ее: «Покажите мне медицинский факультет Сорбонны. Там познакомились мои родители». В глубине души надеюсь: вдруг они мне приснятся, подадут какой-то знак. Нет, не приснились. Отца так же, как и братьев, ни разу не видела во сне. Мама снилась иногда в том самом темном платье, в котором была похоронена. Но не о том речь впереди.
Рыбаков дает автографы в магазине русской книги «Глоб». Стоит огромная очередь. Многие покупают по нескольку экземпляров, чтобы отослать своим родственникам и друзьям в Советский Союз. У нас «Детей Арбата» купить трудно. Председатель Госкомиздата Ненашев говорил: «Чтобы насытить рынок этим романом, надо издать тридцать миллионов». А было издано десять с половиной. Мало для такой громадной страны.
Я жду Толю вместе с Каролем, известным в Париже журналистом, другом Евтушенко. Познакомилась с ним много лет назад, а потом, когда тот приезжал в Москву, познакомила его с Толей.
Кароль нервничает, поглядывает на часы. В ресторан на набережной Сены, куда он собирается нас повести, возможно, уже пришел его друг, с которым мы тоже знакомы. Неудобно. Но кто мог подумать, что продажа книги растянется на два с половиной часа?
Кароль — поляк. Был сослан в Сибирь с родителями, бежал оттуда в Ростов. Смутно припоминаю по рассказам Евтушенко, что Кароль сидел в нашей тюрьме, потом уехал в Польшу, а оттуда — в Париж.
— Анатолий, почему ты в романе сделал хорошим энкавэдэшника, Алферова? — В голосе недоумение.
— Я сделал его хорошим потому, — отвечает Толя, — что один такой энкавэдэшник помог Тане добраться до матери в лагерь. Я напишу об этом рассказ, у меня уже есть название: «Начальник поезда». И есть концовка: «Господи, прости этому человеку все его прегрешения за то, что он помог той девочке».
Та девочка, как вы, наверное, уже поняли, — это я. Мне четырнадцать лет.
— Таня, ну что ты улыбаешься, я ведь жду!
Сидим с Толей в Переделкино напротив друг друга на террасе, за деревянным столом, перед ним лист бумаги, хочет записать кое-что для рассказа «Начальник поезда».
— Смешно вспоминать себя четырнадцатилетней, потому и улыбаюсь…
