Миримся. Он мне говорит: «Миленькая моя, хочу тебе сказать, что, когда мы с тобой поедем вместе отдыхать, до двенадцати я буду работать, не обижайся».
Пожимаю плечами: мол, мне какое до этого дело. И говорю: «Во-первых, отдыхать вместе мы никуда не поедем. — А дальше обдаю его ушатом холодной воды: — Мы с тобой будем встречаться месяц, ну, может быть, два, а потом мы расстанемся — такая двойная жизнь не по мне. Больше двух месяцев я себе этого не позволю». Он в шоке. Не попрощавшись со мной, уходит.
Пусть так, значит, все кончилось раньше. Но не кончилось. Не получилось, каюсь, грешна. У него есть дом, у меня есть дом. Все остается на своих местах, но ясно: нам уже не жить друг без друга.
В то же время мы с Женей переезжаем в Токмаков переулок Женя сразу там прижился: квартира светлая, много воздуха, комнаты на две стороны, зеленый двор со старообрядческой церквушкой, превращенной в фабрику. Двенадцатый этаж, небо видно, простор, Женя это любил. А я скучала по той квартире и по той улице, где фасады домов смотрят друг на друга с близкого расстояния и где мы просыпались утром от запаха бензина, проникавшего в комнаты даже сквозь закрытые форточки. На улице Фурманова прожили мы с Женей самые счастливые наши годы, видимо, поэтому все видится мне там в ярких тонах и время движется в радостно-убыстренном ритме.
Пятьдесят седьмой год, в Москве проходит Фестиваль молодежи и студентов. На улице Воровского в Театре киноактера начинается конкурс джазов. В нашей стране — и конкурс джазов, потрясающе! «Я тебя проведу», — говорит Женя. У него к лацкану пиджака прикреплен значок «Пресса». Всем сотрудникам «Октября» выдали такие значки. Он берет меня за руку и со словами: «Пресса, пресса», — буквально протаскивает через кордон билетеров. В фойе вглядывается в меня и спрашивает с испугом: «Что это?» В парикмахерской сделали мне модную седую прядку, точно под тон нейлонового платья на накрахмаленной нижней юбке. «Конечно, красиво — соглашается Женя, — но в твоем возрасте этого делать уже нельзя». Мой возраст — 29 лет.
Десять часов вечера, одиннадцать, конкурс все продолжается. Решили: досидим до конца.
В те годы мы глотнули наконец чуть-чуть свободы. «Железный занавес» приподнялся. Воскресенье. Едем с Женей в гостиницу «Советская». Там выставка репродукций картин французских художников: «Завтрак на траве», «Стог сена», «Портрет Жанны Самари», «Красная комната», «Подсолнухи», «Голубые танцовщицы», «Дама с веером», «Таитянские пасторали». Имена Сезанн, Мане, Моне, Ренуар, Дега, Матисс, Ван Гог, Гоген, Модильяни мы знаем только понаслышке. Обходим комнаты один раз, второй, третий. В потрясении. Приезжаем домой мертвые от усталости. Нет сил даже что-то обсуждать.
В 1954 году, на следующий год после закрытия выставки подарков к 70-летию Сталина, Музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина на Волконке открыл свою постоянную экспозицию. Я повела туда Ирочку, когда ей было шесть лет, и с тех пор мы ходили туда почти каждую неделю — благо музей в пяти минутах от нашего дома. Ира, еще не будучи школьницей, знала всех тех художников, которых мы открыли для себя тридцатилетними…
И еще радость — звоню в Лавку писателей, спрашиваю: «Можно ли заказать Библию?» — «Можно. Позвоним, когда будет». Звонят. «Есть Библия, Таня, но дорогая. Четыреста рублей, с иллюстрациями Доре».
— Ну как? — спрашиваю у Жени.
— Купим, — говорит он.
Еду в Лавку и глазам своим не верю: объявлена подписка на десятитомник Достоевского, десятитомник Томаса Манна, собрания сочинений Мопассана, Диккенса, Анатоля Франса (любимого писателя моего отца, как говорила мама). Какие-то тома можно выкупить прямо сейчас. С этого момента и начала собираться наша библиотека. Многое покупали в той же Лавке писателей, кое-что Женя привозил из-за границы, кое-что приносил его «книжник».
Четырнадцатого января у Толи день рождения. Пусть четырнадцатого будет дома: сестра приедет, возможно, зайдет кто-нибудь из друзей. А мы отпразднуем тринадцатого. Тем более у нас есть «свой» ресторан в районе Мосфильмовской, на верхнем этаже военной гостиницы. Народу днем никого, кормят отлично, официанты предупредительные, сиди сколько хочешь и празднуй что хочешь. Договариваемся: в четыре часа встречаемся прямо наверху. Я еду в «Березку» и накупаю ему целую кучу подарков — у меня такое впечатление, да и знакомые так говорят, он в этом смысле не избалован. Покупаю ему красивые часы и все-все для машины. Заграничные боковые зеркала. Большое зеркало перед ветровым стеклом, разные перчатки, чтобы мыть машину, разные невиданной красоты тряпки, чтобы ее вытирать. Настоящий автомобилист, получив такой набор, почувствует себя Крезом. К этому я и стремлюсь.
— Все посмотришь дома, — говорю, — а часы надень сейчас. Вообще-то делать подарки — это чистейший эгоизм. Прежде всего ты радуешься сам. Я права?
— Ты всегда права, — смеется, — что будем пить, что будем есть?
