Звонок из Переделкина: «Танюша, у меня к тебе большая просьба: купи экземпляров пять „Литературной России“. Там моя статья „Как мы работаем“. Я у тебя завтра заберу. Я ведь и утром могу подъехать к твоей работе, правда? Мне уже многие звонили — хвалят». Спрашиваю: «А почему ты не хочешь, чтобы Алеша сбегал в газетный киоск? У тебя же есть сын!» — «Потому что если купишь ты, то сразу и прочтешь — вот в чем мой замысел. Поняла?» (Смеется.)
Купила газеты, читаю:
«Как я пишу? Пишу.
Перечитываю написанное, думаю: кому это нужно? И все же пишу.
Легче всего написать первую книгу. Труднее, когда появляется опыт. Опыт — это понимание того, как беспомощны твои изобразительные средства. Перечитывая свои ранние книги, я удивляюсь тому, как легко решал всякие сложности. Теперь легкости нет. Новую книгу пишу так, будто ничего до этого не писал.
И все же, чтобы написать, надо писать.
Эти слова я начертил на бумаге и приколол у себя в кабинете.
Страница, пять, сто… Где-то на сотой странице начинаю более или менее внятно представлять, что же я, собственно, пишу… Замысел у меня проясняется в процессе работы. Сперва я гоню материал, занимаю территорию. Расписываюсь. Главное — не прерываться, не выходить из состояния транса. Потом из этих ста страниц может остаться десять… Иной раз думаю: ну что ж я так сижу, черт бы ее побрал, над этой страницей! Ведь никто не заметит! Ан нет, кто-то да обязательно заметит… Много правлю… Фломастер — великое изобретение человечества…
Люблю сюжет — столкновение характеров, судьбы, напряжение, стремительность событий, четкую композицию. Истинный сюжет — жизнь, придуманный — детектив…»
Молодец! Позвоню, скажу, что купила газеты и читала статью с удовольствием. И конец удачен: «Хорошо, когда стол возле окна и во дворе играют дети». (В Переделкино, в писательском городке, где мы прожили потом двадцать лет, дети во дворе не играли, имелась в виду его московская квартира, а стол действительно стоял у окна.)
«Шум мне не мешает, не выношу только собачьего лая. Музыка тоже не мешает, но из своего приемника…»
Лето 1972 года. Строим планы: все берем путевки в Коктебель с одного и того же числа, чтобы не было такого — кто-то уезжает, кто-то остается… Но не получилось: Москва окутана «дымной мглой» — вокруг города горят торфяники.
Многих призывают в трудовую армию тушить пожары. Женя едет в Ленинград, а оттуда — в Дом творчества, в Комарово, просит, чтобы и я взяла отпуск: «Мы здесь задохнемся». У него больное сердце, гипертония, ему оставаться в Москве никак Нельзя. Томлюсь в Комарове: сыро, комары, люди скучные. Федор Абрамов вместо утреннего «Здрасьте» еле кивает нам головой. А ведь помню: только я пришла работать на радио, и мне на одну ночь его очерк «Вокруг да около» о деревенской бесправице. Пять утра, а оторваться невозможно… Об этом очерке было закрытое постановление ЦК. К началу шестидесятых додумались: душить надо по-тихому, чтобы не вызывать ажиотаж вокруг той или иной книги.
Больше недели в Комарове я не высидела и на остаток отпуска улетела в Коктебель.
Первый вечер: стоим на набережной у парапета тесной компанией — «своим столом», ждем Рыбакова идти ужинать. Появляется. Красная рубашка, синие тугие джинсы, ремень с большой пряжкой. Любил пофорсить, говоря старым стилем. Толька-фасон — это прозвище прилепили ему во дворе еще в детстве, так оно за ним и шло. И от того Тольки-фасона что-то проскальзывало временами и в немолодом уже Анатолии Наумовиче… Что мне, кстати, нравилось…
Идет медленно, вразвалочку, чуть поводя плечами. Все взгляды сразу на него. Мы наблюдаем, посмеиваемся. Подходит, спрашивает: «Что смеетесь?» — «Я сказала, что у вас походка урки». — «Миленькая моя, а ты хоть раз в жизни видела урку?» — «Видела, в кино». — «В кино не считается. Живого урку видела?» — «Конечно, нет». — «Значит, твое сравнение хромает».
После заплыва лежим на пляже. Рядом с нами наша общая любимая подруга со своим сыном Сережей. Он сидит на корточках к нам лицом, смотрит на нас, смотрит, вздыхает.
— Как же я вас люблю!
— Чего же тогда вздыхаешь? — спрашивает Толя.
— От любви и вздыхаю…
А я думаю о том, как мне не везет: через десять дней кончается их срок.
Стою возле автобуса, который увезет их в Симферополь, а оттуда самолетом они полетят в Москву. Рядом со мной Витя Фогельсон с Лилей, тоже провожают «наших», и Аниксты — он знаменитый шекспировед, к тому же красавец — граф, лорд из западных журналов. Женя, его жена, переводчик с чешского и наш с Галей Евтушенко партнер по преферансу. С Аникстами после отъезда Толи я хожу в дальние прогулки: очень приятные люди.
Первый день после Толиного отъезда. Утром во время завтрака мне сообщают: «Вам телеграмма». Испуг: что-то случилось с Женей.
Нет, слава богу, телеграмма от Толи.
Обедаем. Кто-то заходит из знакомых: «Таня, тебе телеграмма». В перерыве между первым и вторым бегу к ящику, куда кладут телеграммы. Сразу смотрю подпись: «Толя».
Ужин. Аниксты купили мне билет в кино, идем вместе. Но я до ужина заглядываю в ящик с телеграммами: нет ли мне чего? Есть. Подпись все та же: «Толя».
