Рыбаков живет в том же доме, где гостиница «Украина». За углом от его подъезда — почта. Но Толю в этом доме знают все. Знают его жену, знают его сына Алешу. Пошли Толя три любовные телеграммы за один день, да зачем три, пошли хотя бы одну, весь дом будет судачить об этом уже через час. Но там, на почте, работает Таня, жена его троюродного брата Фимы Аронова — начальника московской «Скорой помощи». Однополчанин этого Фимы — Дупак, директор любимовского Театра на Таганке. Фима спасает всех актеров, чаще других — Высоцкого. Последний раз спасти не удалось…
Я представляю себе такую картину: Толя подходит к Тане и просит ее послать от его имени три телеграммы с интервалом в четыре часа. «И никому ни слова. Поняла?!» — «Ей-богу, — крестится она и наклоняет к нему свою стриженную „под ежик“ головку. — Но мне-то скажи, кто она?» — «Да никто, жена одного дипломата…»
Толя и самым близким друзьям выдает меня «за жену одного дипломата».
— Неужели ты могла подумать, что я сразу дал ей три листка? Ну и ну! Да я хотел посмешить тебя, дурочку. К завтраку получишь телеграмму, к обеду, к ужину… Ты уж больно грустная стояла у автобуса, когда мы уезжали. Я каждый раз спускался вниз сам, действительно отдавал ей текст, а когда кончилась ее смена, позвонил, мы встретились возле ее подъезда, и она побежала на телеграф.
Ароновы жили прямо напротив Толиного дома.
А на следующий год, летом, в самый разгар коктебельского сезона, меня укладывают в больницу с кровоточащей язвой. А они там плавают за буйки, ходят после обеда в горы или в Лягушачью бухту, а то вообще отправляются утром в Старый Крым… Завидно мне, слезы текут. Дочь с мужем уехали на две-три недели в Прибалтику, Винокуров сидит под Москвой в Малеевке… Человек, который говорит, что «я — его жизнь», в Крыму, загорает, чтобы вернуться еще более красивым, знает, что загар ему идет.
Мой приятель из нашей редакции приезжает ко мне с букетом цветов, но травит мне душу разговорами о том, что все меня бросили. Нет, неправда. Моя Анюта ездит ко мне через весь город, Галя Евтушенко, Таня Слуцкая приезжают регулярно, тайком приносят сигареты: я немножко покуриваю — утром в открытое окно. Леночка Николаевская только приехала из Крыма — сразу ко мне, облила, бедняга, по дороге свой плащ альмагелем, который купила для меня в аптеке. И главное: не бросила меня Евгения Самойловна Ласкина — утром ли, вечером, она у меня каждый день.
Прошу свою врачиху-китаянку Таю: «Отпустите меня на день рождения домой». Отпустить не отпустила, но наготовила всякой снеди и, как хозяйка, принимала моих гостей, благо палата у меня отдельная. И мне разрешила под овсяную кашу выпить наперсток водки.
Просыпаюсь утром — настроение мрачное. Днем стук в дверь — больничная сторожиха, зверь-баба, длинноногая, длиннорукая, никого не пускала к больным в неурочное время, хоть умоляй ее, валяйся в ногах — «Нет» — и все тут, бросила мне на тумбочку два листа: «Тебе длиннющая телеграмма». На двух страницах рассказ о том, как отмечали в Коктебеле 7 сентября.
7 сентября Рыбаков ни с того ни с сего устраивает праздник. Отчего, почему — загадка. Друзей, и с кем просто приятельствует, приглашает в ресторан. Где-то достают бубны и, со смехом, ударяя в бубны, пританцовывая, движется эта толпа к ресторану. Старухи местные в недоумении: «Цыгане, что ли, понаихали?» — «Каки-таки цыгане, то ж писатели гуляют. Из Дома творчества».
Отошел от Рыбакова Витя Фогельсон, взял под руку нашу общую любимую подругу: «Сегодня ведь Танин день рождения. Я не ошибся?» — «Не ошибся». — «Понял».
— Телеграмма хоть хорошая? — спрашивает сторожиха. — Никогда не видела таких длинных телеграмм.
Да я и сама таких длинных телеграмм не видела. Киваю ей головой, мол, да, хорошая. Она ноги в руки и бегом сторожить свою дверь. Эта зверь-баба выделяла меня среди других из-за робости перед Евгенией Самойловной Ласкиной.
— К тебе начальница идет, — сообщала она, взбегая по лестнице, как только видела, что Евгения Самойловна открывает дверь в больничный корпус.
Была в Евгении Самойловне какая-то магия, если даже простая сторожиха увидела в ней «начальницу», то есть почувствовала ее незаурядность. Маленького роста, седой пучок на затылке, тихий голос, пронзительные глаза, строгие губы и редкое умение выслушивать другого человека и вникать в его нужды. Так в чем же магия? В чем — не могу сказать, но магия была. Евгению Самойловну побаивался или, лучше сказать, уважал и прислушивался к ее мнению сам Поповкин — грозный редактор журнала «Москва», где работала Евгения Самойловна.
