Звонка из ЦК все нет. Принесли бутерброды, вскипятили чай, перекусили. Прождали до середины дня — звонка по-прежнему нет, но все оставались в журнале до полуночи, хотя уже было ясно: из ЦК звонить не будут.
Через день вышла «Литературная газета» с решением секретариата Союза писателей. Твардовский ушел с поста главного редактора журнала.
А теперь эпизод, о котором Рыбаков в «Романе-воспоминании» не упомянул. В середине дня, а может, и утром появился в «Новом мире» Солженицын. Прошел мимо Рыбакова, обратил на него взор и обронил на ходу: «Вы, кажется, пострадали из-за меня?» Он имел в виду, что Рыбакова вывели из членов секретариата, сняли с должности председателя приемной комиссии из-за того, что он не поддержал исключение Солженицына из Союза писателей.
Проронив эту фразу, Солженицын повернулся к Рыбакову спиной и заговорил с кем-то из членов редколлегии. Толя к такому небрежному стилю разговора с собой не привык, и никто в такой манере разговаривать с ним себе не позволял.
— Ну и что ты? — спросила я гневно.
— Знаешь, не помню. Может быть, пожал плечами, может быть, усмехнулся: как-то не до солженицынского гонора было в тот момент.
1977 год начался очень тяжело. В начале февраля звонит Евгения Самойловна. Голос встревоженный: Таню Слуцкую срочно увезли на Каширское шоссе в онкологический госпиталь. Там уже приготовили для нее отдельную палату. У нее рак лимфатических желез, но в течение многих лет ее удавалось выводить из тяжелейших состояний. Может, и сейчас все образуется?
— Когда же это случилось? — спрашиваю. — Несколько дней назад она мне звонила. Все было в порядке!..
Люблю Таню, мы, подруги, все ее любим, и друзья Слуцкого тоже любят ее. Красивая, добрая, с удивительным чувством достоинства, ни слова жалобы никогда. Только однажды, когда я лежала в больнице с кровоточащей язвой, она мне сказала: «Танька, у меня иногда бывают такие трудные моменты, но я стараюсь держаться. И ты держись!» И больше никогда об этом ни полслова.
— Я к ней поеду, — говорю Евгении Самойловне, — будем надеяться, что обойдется… Да, Евгения Самойловна?..
— Да, да, — отвечает она грустно.
И буквально через минуту звонит Галя Евтушенко:
— Ты уже все знаешь, конечно, давай продумаем, когда кто из нас пойдет к Тане.
— Завтра воскресенье, — говорю я, — давай я пойду завтра, чтобы мне не отпрашиваться с работы, а ты пойдешь в понедельник.
Так и договариваемся.
— Но учти, — говорит Галя, — ты там должна быть в десять утра, а в четыре тебя сменит Борис.
В десять я уже сижу в Таниной палате. Она открывает глаза, улыбается мне.
— Хорошо, что пришла… — Просит: — Смочи полотенце, оботри мне губы — очень во рту сохнет…
И опять будто впадает в забытье. Время от времени открывает глаза, показывает на губы: «Смочи…» Просит жалобно:
— Смотри не уходи! Даже курить не выходи, я хочу, чтобы ты была около меня… — И добавляет: — Мороженое хочу.
— Таненька, давай сбегаю к метро, там всегда есть мороженое.
— Нет, не уходи, Боря принесет, я его просила. Заходит врач, меряет пульс, кладет на тумбочку возле кровати таблетку.
— Когда съедите борщ, примете лекарство. Уговариваю ее съесть хотя бы пару ложек. Стонет:
— Не могу.
Настаиваю:
— Врач же сказал, хоть пару ложек, дай я тебя покормлю. Вливаю ей в рот одну ложку, вторую. Даю таблетку. Борис приходит чуть раньше. Бодрым голосом:
— Я тебе мороженое принес.
Я целую ее и тут же ухожу, чтобы им не мешать.
Приезжаю домой, наполняю ванну. Через какое-то время Ирочка приносит мне телефон. Голос испуганный:
— Тебя Слуцкий.
Такие же испуганные стоят у прикрытой двери ванны Женя и Саша.
— Таня, — говорит Слуцкий, — это Борис. Хочу вам сказать, что вы присутствовали при Таниной агонии. Таня только что умерла.
— Таня умерла, — говорю я шепотом Ирке.
Она уносит телефон и сообщает об этом Жене и Саше.
Назавтра мы с Галей Евтушенко едем к Слуцкому домой. Четырехэтажный рабочий барак начала двадцатых годов. Лифта нет, стены облуплены, ступени щербатые… Слуцкий — первоклассный поэт, известный во всем мире, ничего не хотел просить у Союза писателей. Таня его в этом поддерживала.
Есть крыша над головой, и хорошо. Комната Бориса была совсем маленькая: кровать, письменный стол, остальное — книги. Комната Тани чуть больше — это ее спальня, одновременно столовая, одновременно гостиная. Сидим втроем возле Таниной кушетки, на ней сохраняется еще след от ее тела.
— Таня видела свою смерть, — говорит Борис, — она вдруг приподнялась на руках, гордо взглянула куда-то в сторону и опрокинулась на подушку.
Слушаем его. Не знаю: верим, не верим… Молчим. Горюем.
Слуцкий пережил Таню на девять лет. Рухнул, после того как захоронили Танину урну, до этого как-то держался. В тот день я его видела в последний раз. Это были очень тяжелые для него годы, проведенные в жесточайшей депрессии. Лежал в клиниках, жил у брата в Туле.
Урну с Таниным прахом захоронили в могилу родителей, на Пятницком кладбище за Рижским вокзалом. В той же могиле покоится и урна с прахом Слуцкого.
