После разговора с Ситниковым Толя отвез эти два письма в Иностранную комиссию, пусть начинают наше оформление в Венгрию и в Соединенные Штаты. Каково будет решение начальства — не знаем, ничего хорошего не ждем, но все же надеемся.
— Не будем больше ничего обсуждать, — говорит Толя. — Но ты понимаешь, что мне в 86-м году обязательно надо попасть в Америку. Тогда станет ясно, как мы с тобой будем жить дальше.
— Понимаю, — говорю я не слишком весело.
23 июля 1985 года вышла «Литературная газета», где целая полоса была отдана критикам. У Анненского весь пафос статьи шел к тому, чтобы упомянуть Толю. Однако у него фамилию Рыбакова сняли. Но оставили у В. Кардина. У него получилась самая острая статья. Все называется своими именами, так, как будто мы говорим, сидя у себя на кухне. Написано: «…с трибуны писательского съезда упоминались неопубликованные романы В. Дудинцева и А. Приставкина. Новые романы Б. Можаева и А. Рыбакова, известные в рукописи лишь узкому кругу. Книги эти писали годами, десятилетиями, не сверяясь со сводкой погоды. Они много откроют людям, когда будут напечатаны».
У нас дома звонок за звонком: это первое упоминание Толи в печати в связи с «Детьми Арбата».
Вечером пришли Конецкий и журналист Голованов, который пишет о космосе. «Надо отметить такое событие», — говорит Голованов и выставляет на стол пол-литра. Я в это время разговариваю по телефону с Галей Евтушенко, она дружит с Конецким, и я ей выкладываю историю с письмом, когда он неправильно вложил копирку между страницами и думал, что у него был обыск.
— Послушай, послушай, — смеется Галя, — со мной произошла точно такая же история. Люся (Боннэр) оставила мне два флакона духов, я должна была их кому-то подарить. Поставила их на полку. Ищу — духов нет. Весь дом обыскала — флаконов нет. Покрылась холодным потом, тоже решила, что был обыск, флаконы забрали, чтобы объявить меня воровкой. А нашла их на том самом месте, куда поставила.
Это ее рассказ к тому, под каким страхом мы все жили.
Распили пол-литра, Конецкий, уходя, стал целовать Толе руки.
На следующее утро гуляем, встречаем Каверина. Он передал то, что ему сказал Конецкий о «Детях Арбата», причем был при этом совершенно трезв. Каверин это специально подчеркнул. «Если роман не будет напечатан, Россия погибнет», — сказал Конецкий.
Я сижу на террасе за машинкой, передо мной магнитофон: расшифровываю запись Любови Илларионовны, сделанную накануне. Дверь на крыльцо открыта. Смотрю, останавливается машина, выходит Анатолий Гребнев, один из лучших наших киносценаристов.
Неделю назад он взял у нас рукопись «Детей Арбата» и привез ее вместе с письмом, где очень умно и убедительно доказывал, почему роман должен быть опубликован.
Рыбаков в ударе: шутит, смеется, рад приезду Гребнева. И я рада.
Я не скажу, что мы с Гребневым дружили, но явно симпатизировали друг другу. Мне нравилось его лицо, оно было не просто добрым, а каким-то заботливым. Заботливые глаза, заботливая улыбка.
Мы виделись иногда в Доме кино, на премьере в театре, но раз в год, 18 июля, обязательно встречались на дне рождения у нашей общей любимой подруги — поэта Елены Николаевской. Ее муж, Виль, умерший совсем молодым, был из Тбилиси, из Тбилиси был и Гребнев, они дружили еще с дошкольных времен, а повзрослев, уехали в Москву.
Сдвигаю машинку в сторону, расставляю тарелки для обеда на столе, слышу, как мой Толя рассказывает, что начал собирать архив о Хрущеве.
— Я знал, что буду писать о нем, о его подвиге, возвышении, а потом и падении, у меня есть твердая концепция на этот счет, но я никак не думал, что так быстро отложу рукопись, потому что берегу для работы каждый час. Возможно, меня подвигнул на такую поспешность скорый отъезд Любови Илларионовны в Киев, где она постоянно живет. Она была женой сына Хрущева Леонида.
Юля, как договорились, привезла ее к нам в Переделкино. Та с интересом оглядела дачу, удивилась, как Таня справляется с хозяйством, и я ее увел в свой кабинет и поставил перед ней микрофон.
Перед микрофоном она в отличие от Рады не робела, тут же выложила, что, работая, училась на штурмана, а кончив рассказывать, расстегнула сумочку и вынула фотографию: две или три молодые пары, обнявшись и хохоча, откинулись на спинку дивана.
— Никита Сергеевич, — говорит Люба о своем свекре Хрущеве, — как это увидел, рассердился: «Что это за вольности такие!» А нам что, мы молодые, веселые, нам лишь бы посмеяться. Люба — красотка на фотографии: короткая стрижка, чубчик, модный по тем временам…
