- Так точно, - машинально отозвался Павел. - Понятно, товарищ Егорьевский.
За неделю Павел совсем освоился среди красноармейцев, охраняющих «кровопивца». Он не ожидал, что к бывшему государю приставят так много людей. Конвой оказался повсюду: в доме, вокруг здания, у забора внутри и снаружи, да еще по большому внешнему периметру. Охранники, в основном, подобрались грамотно, и своей жгучей классовой ненавистью к «самодержцу» поддерживали гнетущую атмосферу в доме. Часть красноармейцев из-за врожденной тактичности и порядочности выполняли свой революционный долг без излишнего рвения, но большинство старалось причинить арестантам максимум неудобств, игнорируя незначительные просьбы и «забывая» требование Федора Николаевича соблюдать приличия при дамах.
Самих державных пленников Павел близко не видел, лишь мельком, силуэтами в окнах. На испытательный срок великого князя включили во внешнюю охрану: выдали форму, приказали принести свою винтовку и поставили в самом дальнем углу глухого забора. По окончании смены или во время отдыха активный Павел помогал носить воду, таскать мешки, убирать двор и очень скоро заметил одобрительные взгляды коменданта Егорьевского и столичного комиссара Разина. Кстати, товарищ Разин казался Павлу самым опасным человеком из всех находящихся в доме. Приехавший из Москвы, образованный, с пышными, не по-солдатски длинными русыми волосами, этот красивый молодой мужчина с подозрением присматривался к новичку, задавал каверзные вопросы, несколько раз тщательно изучал документы. С ним Павел разговаривал осторожно, каждый раз опасаясь провала, призывал все свои актерские способности для достоверного изображения пообтесавшегося на фронте рядом с благородными и образованными «господами офицерами» крестьянина. Комендант Егорьевский был проще и понятнее со своим самолюбием и стремлением казаться умнее всех. За время войны Павел повидал множество таких военноначальников, умел с ними разговаривать, поэтому скоро расположил к себе грозного коменданта.
Болтливые охранники, наблюдающие за арестантами в особняке, охотно делились новостями с сослуживцами. В первые же дни пребывания на огороженной территории Павел услышал, что цесаревич Иоанн опасно болел, не вставал с постели. Государев доктор кривился и объяснял частые приступы тем, что мальчик начал взрослеть, и неправильно устроенное сердце не успевало за общим ростом организма. О том, что большинство гессенских принцев с таким же пороком погибали именно в пору возмужания, Павел знал давно, потому встревожился за жизнь маленького арестанта не на шутку. Но и остальные известия звучали нерадостно. Софья Александровна мучилась от мигреней и слабости в ногах, сам бывший государь, лишенный регулярных долгих прогулок, жаловался на боли в спине. Для хорошего самочувствия Федору Николаевичу было необходимо движение, но комиссар Разин злорадно отклонял все его просьбы. Единственное, что еще позволялось державному пленнику – это каждодневная заготовка дров, и то из-за лени охраны, ведь иначе им самим бы пришлось браться за пилу и колуны.
Старательно изображая равнодушие, Павел выслушивал скабрезные рассуждения молодых солдат о царевнах. Младших, Надежду и Любовь, красноармейцы шумно одобряли, оценивали их внешность, светские манеры и остроумную речь. Видимо, благородные девушки смело общались и давали отпор, вызывая ответную положительную реакцию. Однако по поводу Веры охранники были единодушны: странная, вялая, будто неживая, «вся в мать, та тож как взглянет - мороз по коже». Павел никак не мог представить по описаниям ту Веру, которую хорошо знал. Что-то было не так.
Свободная смена дожидалась обеда, расположившись во дворе позади дома на прогретых солнцем толстых смолистых бревнах. Кто-то играл в карты, местный умелец рассказывал, как ловчее наладить ось на телеге. Павел лениво обстругивал палочку, чтобы вытаскивать из углей пропеченную картошку. К группе приблизился комендант.
- Кто пойдет пилить бревна с арестантом? – без предисловий поинтересовался у мужчин.
Охранники переглянулись.
- Вроде француз с ним всегда?
- Живот прихватило французу. К доктору своему поковылял.
Красноармейцы засмеялись. Павел встал, стряхивая со штанов светлые кудрявые стружки.
- Я пойду, надо размяться перед обедом. Хлипкий народ эти французы. А туда же, воевать!
Комендант улыбнулся, хлопнул Павла по плечу.
- До чего ж ты спорый, товарищ Дмитриев! На любую работу готов. Вот с белыми разберемся – в партию тебя рекомендую.
- Спорый - на дело скорый, - отшутился Павел, но Егорьевский заметил его серьезный взгляд и понял по-своему. Кивнул, указал в направлении невысокой поленницы, куда уже подходил «гражданин полковник» в выцветшей гимнастерке и сдвинутой на затылок фуражке.
Государь поздоровался с новым помощником, не глядя в глаза. Вблизи Павел с огорчением подметил, как сильно постарел Федор Николаевич с тех пор, как они общались в Ставке.
