- А вот товарищ Дмитриев и такой темп выдерживает. Работы бояться – счастья не видать.
- Товарищ Дмитриев - феномен из народа, - ввинтил диковинное слово один из любителей читать на досуге газеты. – У него сложение выносливое!
- Это ты меня так заковыристо дурачком назвал? – поинтересовался Павел, сдвигая брови и всем видом изображая праведный гнев.
Комендант ловко отвел Павла от начавшего объяснять непонятные слова охранника.
- Отправляйся, Павел Дмитриевич, на распиловку, очень уж ловко у тебя получается.
- Так с малых лет пилим. На деревне как без дров? Удивительно, как остальные не выдерживают?
- С бывшим самодержцем работать – много надо характера иметь, - заметил комендант, оглаживая пышные усы и прищуриваясь на молодого человека. – Сам-то не ощущаешь его прежнего величия?
- Никак нет, товарищ Егорьевский, - пожал плечами Павел. – Я на фронте много господ военных повидал, обвык к обращению. Арестант наш странный немного. Говорит мало и мудрено, на вопрос отвечает, а что ответил – непонятно, навроде сестрицы моей блаженной. Так та сызмальства дурочка, а государю бывшему умным быть положено.
Комендант внимательно посмотрел на Павла изжелта-карими глазами и кивнул.
- Пожалуй, в твоих словах есть доля правды. Но не думай, что раз он тихий, то и проблем нет. На подходе к городу белые отряды собираются, еле их атаки отбиваем. Ждем со дня на день наших бойцов с Поволжья. Наверное, придется скоро город отстаивать, а причина – вот здесь, в этом доме. Не будет от белогвардейцев покоя, пока сам бывший и его семья живы.
Вышедший из здания государь выглядел удрученным. Молча кивнул Павлу, вежливо поздоровался с Егорьевским. Комендант важно надул щеки.
- Виделись уже сегодня, гражданин арестованный. Вот товарища вам выносливого в подручные подобрал. Выполняйте его команды, тогда у вас будет шанс получить дополнительное время для прогулки.
Федор Николаевич улыбнулся детской потерянной улыбкой, а Павел ощутил, как ярость на самодовольного простолюдина начала застилать глаза. Он оскалился, отгоняя дурное желание огреть коменданта чем-нибудь тяжелым, чтобы не забывался перед государем. Егорьевский принял гримасу «красноармейца» за одобрение и отошел к конвою, громко перераспределяя силы.
- Что, тяжела шпионская доля, Павлуша? – тихо поинтересовался государь, мгновенно поняв состояние родственника.
- Вот олух, - отозвался Павел о коменданте, понемногу приходя в прежнее состояние. – Нелегко вам приходится, дядя. Что-то в последнее время они совсем не церемонятся.
Государь уверенно сделал первое точное движение пилой.
- Ты и сам знаешь, что это означает. А расскажи-ка ты лучше, дорогой Ромео, о своем плане. У тебя ведь есть план?
Павел удивленно взглянул на Федора Николаевича. Государь незаметно усмехался в усы.
- Я хорошо тебя знаю, ты сначала все хорошенько обдумаешь и лишь потом предлагаешь готовое решение. Раз просишь отдать Веру, то значит, подготовится уже. Наверное, нечто изящное, в стиле «Маскарада»?
- Скорее, «Двенадцатой ночи», - поневоле принимая заданный дядей легкий тон светских салонов, отозвался Павел.
- Подмена? – ухватил суть государь.
- Угу.
Павел не торопясь и даже в ритм распиловке, рассказал о своей встрече в имении (без уточнения, в чьем) с удивительной садовницей, упуская детали, но сохраняя основной смысл.
Когда молодой человек, наконец, выдохся и сделал паузу в своем монологе, Государь вытер влажный лоб рукавом потертой гимнастерки.
- Отстраненно говоря, у режиссера этой пьесы весьма дурной вкус, - заметил он не без иронии. Павел согласно кивнул.
- О да, постановка так себе. Вы знаете, я не фаталист, но девочка встретилась слишком вовремя, и я не мог не включить ее в основной актерский состав. Она сирота и никому не нужна, но тем не менее, была бережно выращена, словно дикая роза среди прекрасных сортовых. И при правильной подаче, следуя тому же сравнению, ее можно выдать за культурное растение.
Государь покачал головой.
- Все это неправильно. И с точки зрения морали общей, и личной.
- Ее разум не понимает ответственности и приличий, - наблюдая, как из-под острых зубьев сыпались светлые опилки, выговорил Павел. – Варя слушается своих господ и по-детски почитает Бога. А обожает вас, государь. Государыню. Великих княжон и цесаревича. Я не знаю, кто привил ей эти чувства, но она искренне молится за вас и по-настоящему интересуется только вашей жизнью, словно близкими родственниками.
Федор Николаевич вздрогнул и опустил пилу. Павел видел, его слова производили нужное впечатление.
- За время дороги я плохо сошелся с Варей. Я не понимаю блаженных, а она явно из их числа – ума нет, одна оголенная душа. Мы ее учили, но я не знаю, насколько уроки задержались в ее голове, и как эта девица будет вести себя, когда окажется в вашем окружении. Она называет вас и государыню папой и мамой. Мне от этого жутко.
