Весна выдалась солнечной, с морозами по ночам, но горячим солнцем, звонкой капелью и быстро таявшим снегом. Федор Николаевич все чаще печально качал головой, смотря через окно на запущенный парк. Переговорив с комендантом, бывший государь получил разрешение на прогулку.
Вера жадно вдыхала морозный воздух, перемешанный с запахами мокрых деревьев и костра. Papa, истосковавшийся по физической работе, сгребал почерневший грязный снег широкой лопатой. Вскоре к нему присоединились доктор, учитель и дядька-матрос. Mama сверкнула поголубевшими от синевы яркого неба глазами и повела дочерей и Иоанна по парку, собирать обломанные ветки и мусор. Конвой застыл у ворот, солдаты, сидящие вокруг костра, таращились на работающих «господ».
Они старались просто жить, не думая о будущем. Радовались каждому солнечному дню, наступившему теплу. Охранники, поняв мирные настроения семьи, ослабили бдительность и уже не косились на пилящего вместе с доктором сухие деревья Федора Николаевича, не окружали конвоем гуляющих по парку барышень. От старших командиров узнавались новости. Газеты пленникам были запрещены, но тайком все же передавались, благодаря чему семья, хоть и с небольшим опозданием, следила за событиями в стране и мире. Все так же шла кровопролитная война, все больше активизировались разные партии, среди которых – некие «большевики» с лидером, в речах которого угадывались европейские новомодные учения и прекрасное университетское образование. Активизировался Петроградский Совет – организация решительно настроенных против Временного правительства партий, поддерживаемый матросами и солдатами. Федор Николаевич печально вздыхал. Вера знала, что судьба родины волнует papa больше, чем собственная участь.
В мае по столице поползли слухи, что бывшего государя с семьей тайно увезли за границу. Однажды в тихий дворец, стуча сапогами и оставляя грязные следы на дорогих коврах, завалилась делегация представителей с требованием предъявить самодержца. Конвой, за время охраны проникшийся симпатией к приличной семье, пытался сдержать вооруженных людей. На шум в вестибюль вышел сам Федор Николаевич.
- Добрый день, господа, - вежливо улыбнулся он. – Вы с новостями или с визитом?
Что-то неразборчиво и недружелюбно ворча, делегация медленно отступила к выходу, немного потопталась в дверях и отбыла восвояси.
- Вы бы так больше не делали, Федор Николаевич, - заметил старший из конвоя. – Бог знает, что в головы этим депутатам могло прийти? Начали бы палить из наганов, порешили бы всех.
Бывший государь задумчиво рассматривал грязные следы на ковре. Недавно ему исполнилось сорок девять лет.
Из разговоров охраняющих солдат с командирами вскоре стало понятно – непопулярность государевой семьи была так велика, что даже иностранные родственники в Англии и Франции не боролись за право приютить русских Никитиных. Лишь государыня-мать Ольга Александровна ждала в своем датском замке сына с невесткой и внуками. Но до Копенгагена нужно было еще добраться, а ситуация сложилась так, что без серьезной охраны бывшему самодержцу не рекомендовалось выходить за ограду собственного дворца, во избежание расстрела без суда и следствия. Страсти между Временным правительством и Петроградским Советом рабочих и солдат накалялись. Никитины оказались словно яблоком раздора между двумя органами власти.
В семье все понимали - скоро их вышлют из дворца. Софья Александровна мечтала, чтоб это была крымская Ливадия, откуда при удобном случае возможно эвакуироваться морем. Разумная Вера надежд mama не разделяла.
Она вообще уже не надеялась на лучшее, потому не удивилась, когда представители правительства, в сопровождении вооруженных матросов, объявили о решении сослать бывшего государя и его семью в Сибирь – туда, куда российские “тираны” отправляли несогласных и преступников. Федор Николаевич спокойно принял новость. Поблагодарил правительство за предоставленные для сборов несколько дней, а также за разрешение взять с собой верных людей, которые захотят разделить с семьей тяготы ссылки.
После того, как за представителями власти закрылись двери, Софья Александровна широко перекрестилась.
- В Тобольск поедем, - выговорила она и неожиданно улыбнулась. – На родину нашего Друга. Хороший это знак. Не иначе, следит за нами с небес святой старец.
Бывшая великая княжна Вера отвернулась, пряча усмешку. На великие знамения от застреленного Еремея Заплатина она не рассчитывала.
По комнатам испуганными птичками метались сестры, перебирали свои вещи. Две служанки застыли у раскрытых чемоданов, наблюдая за хаотичными движениями девушек.
- Что нам брать с собой? – прошептала Люба, растерянно протягивала руки к старшей. – Шубку? Книги? Мы ведь уже не вернемся… обратно?
