— Обижаешь, Наташка готовила, — Сева высокий, чубатый. И так сильно похож на отца! Нос, глаза, подбородок. Раньше меня это так вдохновляло. Теперь… Вызывает какую-то скрытую боль.
Смартфон дребезжит. Вынимаю его из кармана пальто.
«
Вот кого я уж точно люблю. Мои дети. Ради них я готова на всё.
С утра открываю глаза. Вижу розы. Где-то с сотню изящных бутонов как будто глядят на меня, не желая будить. Я трогаю нежный цветок. Сколько время? Ещё даже семи нет! Где он умудрился раздобыть цветы в такой ранний час? Да ещё и положить на постель так, чтобы я не проснулась. Хотя… Окунев может!
Я сладко тянусь, задевая букет. Тот шелестит упаковкой. Он способен на подвиги. Может пригнать Лимузин к окнам дома. Надуть пару сотен шаров. Выложить клумбу в ближайшем к нам сквере моим именем. Там до сих пор расцветают петунии в форме имени Рита.
Все восхищаются! Со стороны это выглядит так, будто он меня любит. А на самом же деле, владеет мной, держит в узде. Хотя, я добровольно дала ему вожжи.
Между ног до сих пор неприятно зудит. Теперь образуются микротрещинки, из-за которых какое-то время я не смогу заниматься любовью нормально. Окунев знает! Потому и устроил подобный «сюрприз». Надеюсь, что член у него тоже теперь не в порядке. Хоть бы он треснул по швам от избытка гормонов!
Я встаю, умываюсь. Из кухни доносятся запахи. Окунев встал спозаранку. Готовит. Когда возвращаюсь в Сонькину спальню, чтобы взять смартфон с тумбочки, он уже там. Сидит на постели, над деревянным подносом. На подносе: кофейная чашка, конфитюр, круассан, шоколад… И шкатулочка. Красного бархата.
Я застываю в дверях:
— Ну, и что?
— Рит, прости! — тянет Окунев.
Мне трудно понять, как он может вести себя так, будто вообще ничего не случилось. Но ведь может! А я не могу.
Отвечаю ему:
— Ты прощён.
Подхожу и беру телефон. Собираюсь уйти. Он хватает меня за запястье:
— Присядь.
Я вздыхаю.
— Присядь, ну прошу, — просит Окунев.
На запястье остались следы его «ласк». Он подносит к губам мою руку, целует:
— Прости, моя радость. Цветочек мой, Рит?
Я привыкла. И сердце не ёкает. Это раньше я плакала, верила. Только с годами ему стало всё проще заслужить моё прощение. Да и прощение ли это, на самом деле? Сказать — не значит, простить.
Он открывает коробочку, там на подложке, браслетик.
— Я решил выбрать россыпь камней. Не знал, какой предпочесть.
Золотая канва обрамляет цветные кристаллы. Как ассорти из конфет, они аппетитно блестят на свету всеми гранями.
— Очень красиво, — шепчу, подставляя ему свою руку.
— Красивая ты, — надевает он, щёлкнув застёжкой, словно браслетом наручников, с нежностью трогает пальцы, — Марго.
Позабыла ли я о разводе? Навряд ли. Заставить меня передумать мог только Левон, с его «радостной новостью». А уж никак не попытка супруга загладить вину.
Я хотела уйти, много раз. Но всегда мне что-то мешало. Помню, когда была маленькой Соня, мы поссорились сильно. Даже разъехались. Окунев три месяца прожил на съёмной, пока я не пустила обратно, в семью. Соня мало что понимала, но очень скучала по папе и плакала. Однажды она заболела, простыла. И теперь уже плакала я! А Окунев как-то собрался, нашёл препарат. Дело в том, что дочка — аллергик. И не каждый подходит! Он сидел с ней всю ночь, обнимал и рассказывал сказки. Откуда только фантазии столько взялось? А наутро болезнь отступила. Но теперь уже он заболел…
Когда мы разъехались, Севка уже ходил в школу. Как-то раз он спросил:
— Мам, а вы с папой расстались?
А я испугалась его перепуганных глаз, и ответила:
— Нет, что ты, милый? Просто взрослым иногда нужно отдыхать друг от друга.
Он потом долго спрашивал нас:
— Вы уже отдохнули? — а Ромка косился в мой адрес. Мол: «Ты что наплела ему?».
После очередной интрижки с одной из своих секретарш, я застукала Рому с поличным. Глупо очень! Он взял телефон, когда я позвонила. А после забыл отключить разговор. Связь длилась, пока он общался с любовницей. Я услышала даже их секс. Точнее, начало процесса. Воркование двух голосов, один из которых был Ромкин.
Мне было так больно тогда, что развод показался единственной видимой мерой. Я собиралась подать документы. Но у приятеля Ромки, случился обширный инфаркт. Он сильно страдал, ездил к другу в больницу! Я тогда не смогла объявить о разводе, решила — потом. А потом всё срослось, отболело. На фоне всего эта тема казалась пустячной.
— Обещай мне, когда я умру, ты не станешь по мне горевать, — выдал Окунев. То, что друг был ровесником, сильно его подкосило. Он стал думать о смерти, следить за здоровьем, даже пить перестал. Но «цугундер» продлился недолго.
— Конечно, буду! — заверила я.
— Ты не должна, — убеждал меня Окунев, — Ты должна выйти замуж повторно. Обещай мне?
— Да, да, — гладила я его голову, а себя убеждала, что с этих пор всё изменится в лучшую сторону. Вот только, увы…
— Севка спит? — я вздыхаю, смотрю на часы.
— Я сам разбужу его, ешь, — опускает глаза на поднос, — А то кофе остынет!