В целом, много чего у нас в прошлом. Много памятных, ярких минут. Как много и боли, обид и претензий. Мы, кстати, послали Егору цветы. Написали в открытке: «
Ромик стоит с мужиками. Здесь, кроме Вовки и Севушки, все старше его. Говорят о рыбалке, как я поняла. Он, увидев меня, отвлекается:
— Пойдём, кое-что покажу, — берёт меня за руку, и ведёт за собой, по изогнутой лестнице вверх.
— Мы куда? — уточняю я, — В спальню?
— Увидишь, — загадочно шепчет супруг.
— Ром, я нарядная, слышишь? Меня нельзя мять! — предупреждаю его.
— Да не буду я мять, — отзывается он, — Чуть потискаю…
— Рома! — пытаюсь я выдернуть руку.
— Бузыкина, молча иди! — тащит он.
Мы приходим наверх, где почти не слышны голоса. Так и знала, что он приведёт меня в спальню!
— Ром, — застываю у двери.
— Открой, — призывает меня.
Я со вздохом давлю на красивую ручку. Вхожу. Вижу стену, кровать и торшер. Всё изящно, красиво. Уютное кресло в углу. И кровать аккуратно застелена. Тут мы останемся на ночь. Дети будут в соседних. Родители спят на втором этаже…
— И? — восклицаю.
Окунев хмурится:
— Ничего не замечаешь? Оглянись ещё раз.
Закатив глаза, я повинуюсь. Но ничего не заметив, опять поднимаю глаза на него.
— Бузыкина, ну ты слепая, конечно! — вздыхает мой муж и подходит к кровати. На ней (как же я не заметила?) два билета. В кино? Он берёт их, суёт мне, — С новым годом, родная.
Я удивлённо смотрю на картонки из глянца. На них вижу знак «Роза-Хутор». Инвайт на двоих. Так и написано ниже! И фото, где снег, как у нас за окном. Только домик во много раз больше.
— Я подумал, мож на каникулах в горы смотаемся? Дней на пять, — он прижимается сзади.
Я опускаю билеты:
— Вдвоём?
— Ты хотела вдвоём? — произносит растеряно.
— Нет! — говорю, — В смысле, да. Только дети…
— Они, если что, тоже с нами поедут. Севка давно говорил мне про горные лыжи. А Сонька… Та за любой кипишь! — тихо делится он.
— А почему тут написано — два? — уточняю, опять посмотрев на путёвку в заснеженный рай.
— Ну, — Ромик нежно меня обнимает, — Остальные два ждут на кроватях, пока их найдут.
— Ром, — улыбаюсь я.
Он утыкается носом в меня:
— Будем глинтвейн пить и любоваться камином. А днём будем ездить на лыжах, — шепчет в шею. Мурашки бегут по спине…
— Ты же знаешь, что я не умею, — говорю я с обидой. Когда в прошлый раз ездили, я даже встать побоялась на них.
— Значит, будешь на детской трассе, вместе с Сонькой. А мы с Севкой, как два мужика, на мужской, — обнимает меня.
Я секунду мечтаю, как это случится. В уме составляю список, что взять с собой. Неожиданно Ромка бросает:
— Прости меня, Рит.
— За что? — шепчу я, повернув к нему голову.
— Да за всё, — произносит он с болью.
Он красивый сегодня. Побрился, постригся. В рубашке свободной, в широких штанах. Опять сменил стиль на привычный. Такой, какой нравится мне.
— Тогда и ты меня прости, ладно? — говорю, держа слёзы внутри.
Он усмехается:
— Ладно, замётано.
Мы обнимаемся:
— Ром, — говорю еле слышно.
Он отзывается:
— М?
— А у тебя…, - не решаюсь спросить, — Что у тебя с этой Зоей?
Он молчит, только сердце стучит гулко, вспыльчиво.
— Ничего уже, — голос спокойный.
— Но что-то же было? — пытаюсь я глубже копнуть.
Он отстраняет меня. Думаю, сейчас он попробует как-то свернуть. Но взамен слышу:
— Да, было. Но это было ошибкой. Всего лишь два раза. Я соблазнился, повёлся на юность, доступность. Дурак! Наверно, Егор был прав, у меня эти самые… комплексы.
Я молчу, ожидая, что скажет. И Ромик решает продолжить:
— Потом эта её беременность липовая.
— Но она же беременна, — я вспоминаю анализы.
— Да, только не от меня, — он проводит рукой по лицу, — Слава богу! Наверное, это меня отрезвилось.
— Что не от тебя? — усмехаюсь.
— Что я мог потерять и тебя, и детей из-за глупости. Она спала с бывшим. Там у неё парень есть, они вроде расстались, потом снова сошлись. Но он, как узнал о ребёнке, в кусты. А она решила баблосов срубить! — излагает Окунев.
— Она мне сказала, что у вас с ней любовь, — вспоминаю признания Зои.
Ромик смеётся:
— Ну, да! Ей хотелось так думать.
— И что же теперь? — говорю.
— Что теперь? — он глядит на меня сверху вниз.
— Вы общаетесь? — мне так больно об этом сейчас. Почему-то сейчас мне особенно больно…
— Я прекратил с ней всякое общение, — отзывается Ромик, — В последний раз виделись, когда водил её делать тест. Хотел проследить, чтоб всё честно.
— Но ребёнок мог быть и твой? — каменею, представив себе.
— Нет, не мог, — отвечает уверенно, — Я бы не допустил.
Мы молчим. Я терзаю отделочный шов на рубашке. Он смотрит куда-то в окно.
— А ты? — произносит.
— Что я? — поднимаю глаза.
— Ты общаешься с ним?
Наши взгляды встречаются.
— Нет, — отвечаю.
И Ромик не требует большего. Он кивает в ответ:
— Хорошо.