— Смирился? — спросил Энрике, стараясь приспособиться к новому повороту их беседы. — Смирился? — вопросительно повторил он, хотя уже понял, что имеется в виду. — Смирился с чем? Со смертью Маргарет? — негодующе уточнил он.
Леонард, горько улыбнувшись, кивнул.
— «Ты с этим смирился?» — спросил мой приятель. «Ты это принял?» — спросил он. — Леонард с отвращением нахмурился. — Я ответил: «У меня нет выбора. Я должен это принять. Но смириться?»
Он потряс головой, как бык, пытающийся стряхнуть пику матадора.
— Нет! — объявил Леонард, словно приносил присягу. — Нет, сказал я приятелю. — Он произносил «приятель» как «враг». — Я не смирился. — Пошатнувшись, он прислонился к плите и договорил, запинаясь, будто его безнадежное сопротивление могло что-то изменить: — Я не смирился с тем, что моя дочь умирает.
Энрике обнял его, чтобы помочь ему удержаться на ногах и вместе с тем успокоить. Он боялся показаться назойливым и был почти готов, что Леонард оттолкнет его, но старик позволил Энрике обнять себя, его грудь сотряслась в тяжелых, полных отчаяния рыданиях. Когда они прекратились, Леонард высвободился, потянулся за носовым платком, нашел его и, аккуратно вытерев глаза и нос, объявил:
— Все, хватит. Хватит об этом. Я сорвался. Прошу прощения.
— Вам не за что извиняться, — заверил его Энрике.
Отец Маргарет кивнул.
— Не знаю, как ты все это выдерживаешь. Я бы не смог. — В тысячный раз услышав такое признание от друга или члена семьи, Энрике подумал, нет ли в этих словах скрытого неодобрения.
Что, он должен был не выдержать, сломаться? Порой, достаточно часто, ему хотелось сорваться, дать выход эмоциям, и иногда, в одиночестве он позволял себе это сделать — в машине, у себя в офисе, а два раза даже на улице Нью-Йорка, в толпе незнакомых людей. Но у него были сыновья. Как и у Дороти с Леонардом, у него были дети, за которыми он должен был присматривать до самой смерти. Он всегда предполагал, что эта работа достанется Маргарет, что она переживет Энрике и будет изводить своей заботой уже взрослых сыновей. Это было еще впереди. К его удивлению, пока утешать сыновей было относительно несложно. Достаточно было честно рассказывать им обо всем, объяснять, что они имеют право испытывать страх и печаль. Больно было наблюдать, как эти эмоции тяжким грузом ложатся на юные плечи. Но их чувства были чисты и свободны от эгоизма, присущего ровесникам Маргарет: те понимали, что в них может попасть пуля, которая уже смертельно ранила ее. С тех пор как Маргарет заболела, Макс и Грегори пребывали в состоянии шока и растерянности, с ужасом ожидая ее приближающуюся смерть. Энрике знал, что им еще предстоит ощутить всю остроту утраты: когда кто-то из них потеряет кошелек и будет дозваниваться матери, а она не подойдет к телефону; когда не пришлет на электронную почту письмо с советами, как вести себя во время важного собеседования; когда они поедут к дедушке и бабушке в гольф-клуб и некому будет напомнить им, что надо захватить с собой пиджаки; когда больше не услышат, какие они красивые и обаятельные, несмотря на то что какая-то бессердечная девчонка их отвергла; когда они добьются успехов в карьере, а она не сможет разделить их радость; когда поведут к алтарю своих любимых и не увидят ее в первом ряду; когда будут держать на руках внуков Маргарет и не смогут показать ей, — вот тогда им понадобится Энрике. Если бы он сломался, пока Маргарет болела, он предал бы ее и испугал мальчиков. Как бы он смог восстановить их связь после такого? Разве Дороти и Леонард чувствовали бы себя спокойно, не будь они уверены, что рядом с внуками находится здравомыслящий и любящий человек, который всегда о них позаботится? Наконец-то, после многих лет самообмана, он понял: то, что он считал главным стержнем своей жизни — свое творчество, не может помочь тем, кого он любит. Его истинный талант — в умении понять и принять их чувства, насколько бы они ни отличались от его собственных.
Он понес кофе к дивану, мысленно пробегаясь по расписанию Маргарет. Завтрашний день принадлежит Грегу, и завтра же Макс должен в последний раз побыть с матерью наедине. Сегодня ночью Грег прилетает из Вашингтона, где работает уже два года после окончания университета. Планировалось, что старший сын проведет с Маргарет весь день. Макс, которому пришлось наблюдать все стадии болезни матери в течение последних трех лет своей школьной жизни, еще должен был решить, когда он хочет в последний раз поговорить с ней и хочет ли вообще. В полдень появился Макс: накануне он в очередной раз пытался забыться сном, чтобы не замечать происходящего, и только что проснулся. Едва увидев вытянувшиеся лица дедушки, бабушки, дядей и их жен, он поспешил уйти, сказав, что у него назначена встреча. Энрике остановил его возле лифта и напомнил, что если он хочет провести какое-то время наедине с матерью, то ему следует поторопиться: завтра она перестанет получать стероиды и после этого будет почти все время спать или впадет в бессознательное состояние.
— Я скажу тебе позже, — пробормотал Макс.
