— Конечно, мы останемся на связи. Будем встречаться на Песах, на День благодарения. Мы с мальчиками будем приезжать на семейные праздники.
Теперь уже Роб выглядел недоумевающим. Он нахмурился, словно старался отгадать загадку.
— Само собой, но я имел в виду, если чем-то смогу помочь. Маргарет хочет быть уверенной, что мы будем поддерживать отношения. На случай, если тебе что-нибудь понадобится.
Только теперь поглощенный своими переживаниями Энрике понял, что могло произойти наверху. Он предполагал, что последние слова Маргарет, обращенные к своим родственникам, будут посвящены их семье. Вместо этого Маргарет просила о нем, об их сыновьях, желая убедиться, что, когда она сама не сможет заботиться о них, это сделают ее доверенные лица. О господи, все это время она думала и говорила о нем.
Энрике поспешил успокоить Роба, заверив его, что будет звонить, если что-нибудь понадобится, и принялся разбирать бумаги от страховых компаний и документы на участок в Грин-Вуде. Дождавшись, когда все Коэны, за исключением Дороти, собрались в гостиной, он пошел наверх, собираясь дождаться своей очереди у себя в кабинете, примыкающем к спальне Маргарет. Подходя к двери, он услышал их голоса и постарался ступать как можно тише, надеясь разобрать, какие еще предсмертные распоряжения дает его жена. Что она хочет, чтобы они для него сделали? Проследили, чтобы он счастливо женился? Руководили его заботой о сыновьях? С чем еще, по ее мнению, он не может справиться сам?
Маленькая дверь между нишей его кабинета и спальней никогда не закрывалась, но стена мешала ему увидеть кровать. Приблизившись к двери, он подумал, не стоит ли ему войти и вмешаться, если Дороти говорит что-нибудь, что может расстроить Маргарет. Подслушивание казалось оправданным. Они не услышали его приближения, возможно, потому, что говорили громко и страстно. Голос Дороти, обычно сухой и отрывистый, звучал необычайно тепло и даже восторженно:
— Я всем рассказываю, какая ты замечательная мать, гораздо лучше, чем я. Макс и Грегори — такие прекрасные юноши, любящие, умные, уверенные в себе, и все это благодаря тому, что ты была им таким добрым другом, такой хорошей матерью. Они доверяют тебе и любят тебя, они очень хорошие и серьезные молодые люди, они многого добьются. Я так горжусь тобой, Маг, так горжусь…
Маргарет тоже говорила — голосом, полным любви, не перебивая мать, но в унисон с ней:
— Все это благодаря тебе, ма. Это у тебя я научилась быть матерью…
— Нет-нет, — отвечала Дороти. — Ты воспитывала их по-своему. Мне казалось безумием остаться на Манхэттене и устроить их в эти школы, эти сумасшедшие христианские школы пугали меня, но ты была…
— Мама, мама, мама, — взывала Маргарет, будто Дороти повернулась к ней спиной. — Ма, послушай, пожалуйста. Послушай. Послушай.
— Что, дорогая? — Дороти заговорила еще более мягким голосом, обычная тревожная пронзительность исчезла, сменившись теплом и нежностью. — Я слушаю тебя, — добавила она, не оправдываясь, а словно давая обещание.
Наступила пауза. Энрике услышал, как зашелестели простыни, и вытянулся, чтобы заглянуть внутрь. Он увидел отражение матери и дочери в застекленной фотографии маленьких Макса и Грегори, которая висела на противоположной стене. Маргарет удалось сесть, и теперь она обнимала мать. Это объятие не было привычной для обеих короткой формальностью: Маргарет изо всех сил прижимала мать к груди, словно та была ее ребенком. Наклонившись над жесткими волнами покрытой лаком прически, она шептала в маленькое ухо, такое же изящное, как ее собственное:
— Я научилась этому у тебя. Все, что я знаю о материнстве, я узнала от тебя. Ты была для меня образцом, мама, ты была моим героем. Ты всегда была моим героем.
Дороти, приникнув головой к груди дочери, всхлипнула, как благодарное дитя:
— Ты моя девочка, моя, моя, моя. — Охваченная эмоциями, она больше ничего не смогла сказать, и пристыженный Энрике, боясь нарушить их уединение, сдерживая слезы, попятился назад, туда, откуда не мог их видеть и слышать. Стоя в тени, он думал о скрытной жене, которой он так часто возмущался, ворчливой женщине, от которой ему иногда отчаянно хотелось избавиться, и в голове его стучали слова, словно сам Господь Бог вколачивал его в землю: «Какая она хорошая. Она хорошая и добрая, а я подлый и злой. Она полна любви, а я без нее ничто».
